— Нет, — сказала она, — продолжаем пить кофе. Только съешь что-нибудь. Для пущего износа. 

— Хорошая идея. Но не надеется ли Эгберт, этот страстный любитель пирожных, что и ему кое-что перепадет? 

— Возможно. Пусть только не забывает о мстительности нижних чинов. Ведь это в духе нашего времени. Можешь спокойно съесть всё. 

Ее глаза сияли, она была великолепна. 

— А знаешь, когда я перестаю жить на износ, — и не потому, что меня кто-то пожалел? — спросил я. 

Она не ответила, но внимательно посмотрела на меня. 

— Когда я с тобой! — сказал я. — А теперь в ружье, в беспощадную атаку на Эгберта! 

В обед я выпил только чашку бульона в шофёрской закусочной. Поэтому я без особого труда съел всё. Ободряемый Пат, я выпил заодно и весь кофе. 

x x x 

Мы сидели у окна и курили. Над крышами рдел ба" гряньш закат. 

— Хорошо у тебя, Пат, — сказал я. — По-моему, здесь можно сидеть, не выходя целыми неделями, и забыть обо всем, что творится на свете. 

Она улыбнулась: 

— Было время, когда я не надеялась выбраться отсюда. 

— Когда же это? 

— Когда болела. 

— Ну, это другое дело. А что с тобой было? 

— Ничего страшного. Просто пришлось полежать. Видно, слишком быстро росла, а еды не хватало. Во время войны, да и после нее, было голодновато. 

Я кивнул: 

— Сколько же ты пролежала? Подумав, она ответила: 

— Около года. — Так долго! — Я внимательно посмотрел на нее. 

— Всё это давным-давно прошло. Но тогда это мне казалось целой вечностью. В баре ты мне как-то рассказывал о своем друге Валентине. После войны он всё время думал: какое это счастье — жить. И в сравнении с этим счастьем всё казалось ему незначительным. 

— Ты всё правильно запомнила, — сказал я. 

— Потому что я это очень хорошо понимаю. С тех пор я тоже легко радуюсь всему. По-моему, я очень поверхностный человек. 

— Поверхностны только те, которые считают себя глубокомысленными. 

— А вот я определенно поверхностна. Я не особенно разбираюсь в больших вопросах жизни. Мне нравится только прекрасное. Вот ты принес сирень — и я уже счастлива. 

— Это не поверхностность; это высшая философия. 

— Может быть, но не для меня. Я просто поверхностна и легкомысленна. 

— Я тоже. 

— Не так, как я. Раньше ты говорил что-то про авантюризм. Я настоящая авантюристка. 

— Я так и думал, — сказал я. 

— Да. Мне бы давно надо переменить квартиру, иметь профессию, зарабатывать деньги. Но я всегда откладывала это. Хотелось пожить какое-то время так, как нравится. Разумно это, нет ли — все равно. Так я и поступила. 

Мне стало смешно: 

— Почему у тебя сейчас такое упрямое выражение лица? 

— А как же? Все говорили мне, что всё это бесконечно легкомысленно, что надо экономить жалкие гроши. оставшиеся у меня, подыскать себе место и работать. А мне хотелось жить легко и радостно, ничем не связывать себя и делать, что захочу. Такое желание пришло после смерти матери и моей долгой болезни. 

— Есть у тебя братья или сёстры? 

Она отрицательно покачала головой. 

— Я так и думал. 

— И ты тоже считаешь, что я вела себя легкомысленно? 

— Нет, мужественно. 

— При чем тут мужество? Не очень-то я мужественна. Знаешь, как мне иногда бывало страшно? Как человеку, который сидит в театре на чужом месте и всё-таки не уходит с него. 

— Значит, ты была мужественна, — сказал я. — Мужество не бывает без страха. Кроме того, ты вела себя разумно. Ты могла бы без толку растратить свои деньги. А так ты хоть что-то получила взамен. А чем ты занималась? 

— Да, собственно, ничем. Просто так — жила для себя, 

— За это хвалю! Нет ничего прекраснее. 

Она усмехнулась: 

— Всё это скоро кончится, я начну работать. 

— Где? Это не связано с твоим тогдашним деловым свиданием с Биндингом? 

— Да. С Биндингом и доктором Максом Матушайтом, директором магазинов патефонной компании «Электрола». Продавщица с музыкальным образованием. 

— И ничто другое этому Биндингу в голову не пришло? 

— Пришло, но я не захотела. 

— Я ему и не советовал бы… Когда же ты начнешь работать? 

— Первого августа. 

— Ну, тогда еще остается немало времени. Может быть, подыщем что-нибудь другое. Но так или иначе, мы безусловно будем твоими покупателями. 

— Разве у тебя есть патефон? 

— Нет, но я, разумеется, немедленно приобрету его. А вся эта история мне определенно не нравится. 

— А мне нравится, — сказала она. — Ничего путного я делать не умею. Но с тех пор как ты со мной, всё стало для меня гораздо проще. Впрочем, не стоило рассказывать тебе об этом. 

— Нет, стоило. Ты должна мне всегда говорить обо всем. 

Поглядев на меня, она сказала: 

— Хорошо, Робби. — Потом она поднялась и подошла к шкафчику: 

— Знаешь, что у меня есть? Ром. Для тебя. И, как мне кажется, хороший ром. 

Она поставила рюмку на столик и выжидательно посмотрела на меня. 

— Ром хорош, это чувствуется издалека, — сказал я. — Но почему бы тебе не быть более бережливой, Пат? Хотя бы ради того, чтобы оттянуть всё это дело с патефонами? 

— Не хочу. 

— Тоже правильно. 

По цвету рома я сразу определил, что он смешан. Виноторговец, конечно, обманул Пат. Я выпил рюмку. 

— Высший класс, — сказал я, — налей мне еще одну. Где ты его достала? 

— В магазине на углу. 

"Какой-нибудь паршивый магазинчик деликатесов", — подумал я, решив зайти туда при случае и высказать хозяину, что я о нем думаю. 

— А теперь мне, пожалуй, надо идти, Пат? — спросил я. 

— Нет еще… 

Мы стояли у окна. Внизу зажглись фонари. 

— Покажи мне свою спальню, — сказал я. Она открыла дверь и включила свет. Я оглядел комнату, не переступая порога. Сколько мыслей пронеслось в моей голове! 

— Значит, это твоя кровать, Пат?.. — спросил я наконец. 

Она улыбнулась: 

— А чья же, Робби? 

— Правда! А вот и телефон. Буду знать теперь и это… Я пойду… Прощай, Пат. 

Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом… Но что-то удерживало меня. Не скованность, не страх и не осторожность, — просто очень большая нежность, нежность, в которой растворялось желание.