Пат жила на четвертом этаже. На двери красовалась солидная латунная табличка. "Подполковник Эгберт фон Гаке". Я долго разглядывал ее. Прежде чем позвонить, я невольно поправил галстук. Мне открыла девушка в белоснежной наколке и кокетливом передничке; было просто невозможно сравнить ее с нашей неуклюжей косоглазой Фридой. Мневдруг стало не по себе. 

— Господин Локамп? — спросила она. Я кивнул. Она повела меня через маленькую переднюю и открыла дверь в комнату. Я бы, пожалуй, не очень удивился, если бы там оказался подполковник Эгберт фон Гаке в полной парадной форме и подверг меня допросу, — настолько я был подавлен множеством генеральских портретов в передней. Генералы, увешанные орденами, мрачно глядели на мою сугубо штатскую особу. Но тут появилась Пат. Она вошла, стройная и легкая, и комната внезапно преобразилась в какой-то островок тепла и радости. Я закрыл дверь и осторожно обнял ее. Затем я вручил ей наворованную сирень. 

— Вот, — сказал я. — С приветом от городского управления. 

Она поставила цветы в большую светлую вазу, стоявшую на полу у окна. Тем временем я осмотрел ее комнату. Мягкие приглушенные тона, старинная красивая мебель, бледно-голубой ковер, шторы, точно расписанные пастелью, маленькие удобные кресла, обитые поблекшим бархатом. 

— Господи, и как ты только ухитрилась найти такую комнату, Пат, — сказал я. 

— Ведь когда люди сдают комнаты, они обычно ставят в них самую что ни на есть рухлядь и никому не нужные подарки, полученные ко дню рождения. 

Она бережно передвинула вазу с цветами к стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи. худенькие руки. Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите. Но в ней было что-то от молодого гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже не был ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить. 

Я положил руку ей на плечо. Было так хорошо чувствовать ее рядом. 

— Всё это мои собственные вещи, Робби. Раньше квартира принадлежала моей матери. Когда она умерла, я ее отдала, а себе оставила две комнаты. — Значит, это твоя квартира? — спросил я с облегчением. — А подполковник Эгберт фон Гаке живет у тебя только на правах съемщика? 

Она покачала головой: 

— Больше уже не моя. Я не могла ее сохранить. От квартиры пришлось отказаться, а лишнюю мебель я продала. Теперь я здесь квартирантка. Но что это тебе дался старый Эгберт? 

— Да ничего. У меня просто страх перед полицейскими и старшими офицерами. Это еще со времен моей военной службы. 

Она засмеялась: 

— Мой отец тоже был майором. 

— Майор это еще куда ни шло. 

— А ты знаешь старика Гаке? — спросила она. 

Меня вдруг охватило недоброе предчувствие: 

— Маленький, подтянутый, с красным лицом, седыми, подкрученными усами и громовым голосом? Он часто гуляет в городском парке? 

Она смеясь перевела взгляд с букета сирени на меня: 

— Нет, он большого роста, бледный, в роговых очках? 

— Тогда я его не знаю. 

— Хочешь с ним познакомиться? Он очень мил. 

— Боже упаси! Пока что мое место в авторемонтной мастерской и в пансионе фрау Залевски. 

В дверь постучали. Горничная вкатила низкий столик на колесиках. Тонкий белый фарфор, серебряное блюдо с пирожными, еще одно блюдо с неправдоподобно маленькими бутербродами, салфетки, сигареты и бог знает еще что. Я смотрел на всё, совершенно ошеломленный. 

— Сжалься, Пат! — сказал я наконец. — Ведь это как в кино. Уже на лестнице я заметил, что мы стоим на различных общественных ступенях. Подумай, я привык сидеть у подоконника фрау Залевски, около своей верной спиртовки, и есть на засаленной бумаге. Не осуждай обитателя жалкого пансиона, если в своем смятении он, может быть, опрокинет чашку! 

Она рассмеялась: 

— Нет, опрокидывать чашки нельзя. Честь автомобилиста не позволит тебе это сделать. Ты должен быть ловким. — Она взяла чайник. — Ты хочешь чаю или кофе? 

— Чаю или кофе? Разве есть и то и другое? 

— Да. Вот, посмотри. — Роскошно! Как в лучших ресторанах! Не хватает только музыки. 

Она нагнулась и включила портативный приемник, — я не заметил его раньше. 

— Итак, что же ты хочешь, чай или кофе? 

— Кофе, просто кофе, Пат. Ведь я крестьянин. А ты что будешь пить? 

— Я выпью с тобой кофе. 

— А вообще ты пьешь чай? 

— Да. 

— Так зачем же кофе? 

— Я уже начинаю к нему привыкать. Ты будешь есть пирожные или бутерброды? 

— И то и другое. Таким случаем надо воспользоваться. Потом я еще буду пить чай. Я хочу попробовать всё, что у тебя есть. 

Смеясь, она наложила мне полную тарелку. Я остановил ее: 

— Хватит, хватит! Не забывай, что тут рядом подполковник! Начальство ценит умеренность в нижних чинах! 

— Только при выпивке, Робби. Старик Эгберт сам обожает пирожные со сбитыми сливками. 

— Начальство требует от нижних чинов умеренности и в комфорте, — заметил я. 

— В свое время нас основательно отучали от него. — Я перекатывал столик на резиновых колесиках взад и вперед. Он словно сам напрашивался на такую забаву и бесшумно двигался по ковру. Я осмотрелся. Всё в этой комнате было подобрано со вкусом. — Да, Пат, — сказал я, — вот, значит, как жили пати предки! 

Пат опять рассмеялась: 

— Ну что ты выдумываешь? 

— Ничего не выдумываю. Говорю о том, что было. 

— Ведь эти несколько вещей сохранились у меня случайно. 

— Не случайно. И дело не в вещах. Дело в юм, что стоит за ними. Уверенность и благополучие. Этого тебе не понять. Это понимает только тот, кто уже лишился всего. 

Она посмотрела на меня: 

— И ты мог бы это иметь, если бы действительно хотел. 

Я взял ее за руку: 

— Но я не хочу, Пат, вот в чем дело. Я считал бы себя тогда авантюристом. Нашему брату лучше всего жить на полный износ. К этому привыкаешь. Время такое. 

— Да оно и весьма удобно. Я рассмеялся: