Показались машпны. Мотор Браумюллера всё еще чихал, то и дело слышались перебои. Я закрыл глаза; Ленц повернулся спиной к трассе — мы хотели умилостивить судьбу. Чей-то крик заставил пас очнуться. Мы только успели заметить, как Кестер первым пересек линию финпша, оторвавшись па два метра от своего соперника. 

Лепц обезумел. Он швырнул инструмент на землю и сделал стойку па запасном колесе. 

— Что это вы раньше сказали? — заорал он, снова встав па ноги и обращаясь к механиьу-геркулесу. — Развалина? 

— Отвяжись от меня, дурак, — недовольно ответил ему механик. И в первый раз, с тех пор как я его знал, последний романтик, услышав оскорбление, не впал в бешенство. Он затрясся от хохота, словно у пего была пляска святого Вптта. 

x x x 

Мы ожидали Отто. Ему надо было переговорить с членами судейской коллегии. 

— Готтфрид, — послышался за нами хриплый голос. Мы обернулись и увидели человекоподобную гору в слишком узких полосатых брюках, не в меру узком пиджаке цвета маренго и в черном котелке. 

— Альфонс! — воскликпула Патриция Хольман. 

— Собственной персоной, — согласился он. 

— Мы выиграли, Альфонс! — крикнула она. 

— Крепко, крепко. Выходит, я немножко опоздал? 

— Ты никогда не опаздываешь, Альфонс, — сказал Ленц. 

— Я, собственно, прпнес вам кое-какую еду. Жареную свинину, немного солонины. Всё уже нарезано. Он развернул пакет. 

— Боже мой, — сказала Патриция Хольман, — тут на целый полк! 

— Об этом можно судить только потом, — заметил Альфонс. — Между прочим, имеется кюммель, прямо со льда. Он достал две бутылки: 

— Уже откупорены. 

— Крепко, крепко, — сказала Патриция Хольман. Он дружелюбно подмигнул ей. 

Тарахтя, подъехал к нам «Карл». Кестер и Юпп выпрыгнули из машины. Юпп выглядел, точно юный Наполеон. Его уши сверкали, как церковные витражи. В руках он держал невероятно безвкусный огромный серебряный кубок. 

— Шестой, — сказал Кестер, смеясь. — Эти ребята никак не придумают что-нибудь другое. 

— Только эту молочную крынку? — деловито осведомился Альфонс. — А наличные? 

— Да, — успокоил его Отто. — И наличные тоже. 

— Тогда мы просто купаемся в деньгах, — сказал Грау. 

— Наверно, получится приятный вечерок. 

— У меня? — спросил Альфонс. 

— Мы считаем это честью для себя, — ответил Ленц. 

— Гороховый суп со свиными потрохами, ножками и ушами, — сказал Альфонс, и даже Патриция Хольман изобразила на своем лице чувство высокого уважения. 

— Разумеется, бесплатно, — добавил он. Подошел Браумюллер, держа в руке несколько свечей зажигания, забрызганных маслом. Он проклинал свою неудачу. 

— Успокойся, Тео! — крикнул ему Ленц. — Тебе обеспечен первый приз в ближайшей гонке на детских колясках. 

— Дадите отыграться хоть на коньяке? — спросил Браумюллер. 

— Можешь пить его даже из пивной кружки, — сказал Грау. 

— Тут ваши шансы слабы, господин Браумюллер, — произнес Альфонс тоном эксперта. — Я еще ни разу не видел, чтобы у Кестера была авария. 

— А я до сегодняшнего дня ни разу не видел «Карла» впереди себя, — ответил Браумюллер. 

— Неси свое горе с достоинством, — сказал Грау. — Вот бокал, возьми. Выпьем за то, чтобы машины погубили культуру. 

Собираясь отправиться в город, мы решили прихватить остатки провианта, принесенного Альфонсом. Там еще осталось вдоволь на несколько человек. Но мы обнаружили только бумагу. 

— Ах, вот оно что! — усмехнулся Ленц и показал на растерянно улыбавшегося Юппа. В обеих руках он держал по большому куску свинины. Живот его выпятился, как барабан. — Тоже своего рода рекорд! 

x x x 

За ужином у Альфонса Патриция Хольман пользовалась, как мне казалось, слишком большим успехом. Грау снова предложил написать ее портрет. Смеясь, она заявила, что у нее не хватит на это терпения; фотографироваться удобнее. 

— Может быть, он напишет ваш портрет с фотографии, — заметил я, желая кольнуть Фердинанда. — Это скорее по его части. 

— Спокойно, Робби, — невозмутимо ответил Фердинанд, продолжая смотреть на Пат своими голубыми детскими глазами. — От водки ты делаешься злобным, а я — человечным. Вот в чем разница между нашими поколениями. 

— Он всего на десять лет старше меня, — небрежно сказал я. 

— В наши дни это и составляет разницу в поколение, — продолжал Фердинанд. — Разницу в целую жизнь, в тысячелетие. Что знаете вы, ребята, о бытии! Ведь вы боитесь собственных чувств. Вы не пишете писем — вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете — вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике — жалкое племя! 

Я слушал его только одним ухом, а другим прислушивался к тому, что говорил Браумюллер. Чуть покачиваясь, он заявил Патриции Хольман, что именно он должен обучать ее водить машину. Уж он-то научит ее всем трюкам. 

При первой же возможности я отвел его в сторонку: 

— Тео, спортсмену очень вредно слишком много заниматься женщинами. 

— Ко мне это не относится, — заметил Браумюллер, — у меня великолепное здоровье. 

— Ладно. Тогда запомни: тебе не поздоровится, если я стукну тебя по башке этой бутылкой. Он улыбнулся: 

— Спрячь шпагу, малыш. Как узнают настоящего джентльмена, знаешь? Он ведет себя прилично, когда налижется. А ты знаешь, кто я? 

— Хвастун! 

Я не опасался, что кто-нибудь из них действительно попытается отбить ее; такое между нами не водилось. Но я не так уж был уверен в ней самой. Мы слишком мало впали друг друга. Ведь могло легко статься, что ей вдруг понравится один из них. Впрочем, можно ли вообще быть уверенным в таких случаях? 

— Хотите незаметно исчезнуть? — спросил я. Она кивнула. 

x x x 

Мы шли по улицам. Было облачно. Серебристо-зелевый туман медленно опускался на город. Я взял руку Патриции и сунул ее в карман моего пальто. Мы шли так довольно долго. 

— Устали? — спросил я.