— Правильно!.. Что только не приходит в голову авторам этих песенок! Мне кажется, кроме них, нет больше романтиков на земле. 

Она засмеялась: 

— Может быть и так. Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят друг другу пластинки. Патефон тоже вроде альбома. Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной. 

Я посмотрел на груды пластинок на полу: 

— Если судить по этому, Эрна, у вас целый ворох воспоминаний. 

Она поднялась и откинула со лба рыжеватые волосы. — Да, — сказала она и отодвинула ногой стопку пластинок, — но мне было бы приятнее одно, настоящее и единственное… 

Я развернул покупки к ужину и приготовил всё как умел. Ждать помощи из кухни не приходилось: с Фридой у меня сложились неважные отношения. Она бы разбила что-нибудь.Но я обошелся без ее помощи. Вскоре моя комната преобразилась до неузнаваемости — она вся сияла. Я смотрел на кресла, на лампу, на накрытый стол, и во мне поднималось чувство беспокойного ожидания. 

Я вышел из дому, хотя в запасе у меня оставалось больше часа времени. Ветер дул затяжными порывами, огибая углы домов. Уже зажглись фонари. Между домами повисли сумерки, синие, как море. «Интернациональ» плавал в них, как военный корабль с убранными парусами. Я решил войти туда на минутку. 

— Гопля, Роберт, — обрадовалась мне Роза. 

— А ты почему здесь? — спросил я. — Разве тебе не пора начинать обход? 

— Рановато еще. 

К нам неслышно подошел Алоис. 

— Ром? — спросил он. 

— Тройную порцию, — ответил я. 

— Здорово берешься за дело, — заметила Роза. 

— Хочу немного подзарядиться, — сказал я и выпил ром. 

— Сыграешь? — спросила Роза. Я покачал головой: 

— Не хочется мне сегодня, Роза. Очень уж ветрено на улице. Как твоя малышка? 

Она улыбнулась, обнажив все свои золотые зубы: 

— Хорошо. Пусть бы и дальше так. Завтра опять схожу туда. На этой неделе неплохо подзаработала: старые козлы разыгрались — весна им в голову ударила. Вот и отнесу завтра дочке новое пальтишко. Из красной шерсти. 

— Красная шерсть — последний крик моды. 

— Какой ты галантный кавалер, Робби. 

— Смотри не ошибись. Давай выпьем по одной. Анисовую хочешь? 

Она кивнула. Мы чокнулись. 

— Скажи, Роза, что ты, собственно, думаешь о любви? — спросил я. — Ведь в этих делах ты понимаешь толк. 

Она разразилась звонким смехом. — Перестань говорить об этом, — сказала она, успокоившись. — Любовь! О мой Артур! Когда я вспоминаю этого подлеца, я и теперь еще чувствую слабость в коленях. А если по-серьезному, так вот что я тебе скажу, Робби: человеческая жизнь тянется слишком долго для одной любви. Просто слитком долго. Артур сказал мне это, когда сбежал от меня. И это верно. Любовь чудесна. Но кому-то из двух всегда становится скучно. А другой остается ни с чем. Застынет и чего-то ждет… Ждет, как безумный… 

— Ясно, — сказал я. — Но ведь без любви человек — не более чем покойник в отпуске. 

— А ты сделай, как я, — ответила Роза. — Заведи себе ребенка. Будет тебе кого любить, и на душе спокойно будет. 

— Неплохо придумано, — сказал я. — Только этого мне не хватало! 

Роза мечтательно покачала головой: 

— Ах, как меня лупцевал мой Артур, — и все-таки, войди он сейчас сюда в своем котелке, сдвинутом на затылок… Боже мой! Только подумаю об этом — и уже вся трясусь! 

— Ну, давай выпьем за здоровье Артура. 

Роза рассмеялась: 

— Пусть живет, потаскун этакий! 

Мы выпили. 

— До свидания, Роза. Желаю удачного вечера! 

— Спасибо! До свидания, Робби! 

x x x 

Хлопнула парадная дверь. 

— Алло, — сказала Патриция Хольман, — какой задумчивый вид! 

— Нет, совсем нет! А вы как поживаете? Выздоровели? Что с вами было? 

— Ничего особенного. Простудилась, потемпературипа немного. 

Она вовсе не выглядела больной или изможденной. Напротив, ее глаза никогда еще не казались мне такими большими и сияющими, лицо порозовело, а движения были мягкими,как у гибкого, красивого животного. 

— Вы великолепно выглядите, — сказал я. — Совершенно здоровый вид! Мы можем придумать массу интересною. 

— Хорошо бы, — ответила она. — Но сегодня не выйдет. Сегодня я не могу. 

Я посмотрел на нее непонимающпм взглядом: 

— Вы не можете? 

Она покачала головой: 

— К сожалению, нет. 

Я всё еще не понимал. Я решил, что она просто раздумала идти ко мне и хочет поужинать со мной в другом месте. 

— Я звонила вам, — сказала она, — хотела предупредить, чтобы вы не приходили зря. Но вас уже не было. Наконец я понял. 

— Вы действительно не можете? Вы заняты весь вечер? — спросил я. 

— Сегодня да. Мне нужно быть в одном месте. К сожалению, я сама узнала об этом только полчаса назад. 

— А вы не можете договориться на другой день? 

— Нет, не получится, — она улыбнулась, — нечто вроде делового свидания. 

Меня словно обухом по голове ударили. Я учел всё, только не это. Я не верил ни одному ее слову. Деловое свидание, — но у нее был отнюдь не деловой вид! Вероятно, просто отговорка. Даже наверно. Да и какие деловые встречи бывают по вечерам? Их устраивают днем. И узнают о них не за полчаса. Просто она не хотела, сот и все. 

Я расстроился, как ребенок. Только теперь я почувствовал, как мне был дорог этот вечер. Я злился на себя за свое огорчение и старался не подавать виду. 

— Что ж, ладно, — сказал я. — Тогда ничего не поделаешь. До свидания. 

Она испытующе посмотрела на меня: 

— Еще есть время. Я условилась на девять часов. Мы можем еще немного погулять. Я целую неделю не выходила из дому. 

— Хорошо, — нехотя согласился я. Внезапно я почувствовал усталость и пустоту. 

Мы пошли по улице. Вечернее небо прояснилось, и звёзды застыли между крышами. Мы шли вдоль газона, в тени виднелось несколько кустов. Патриция Хольман остановилась. — Сирень, — сказала она. — Пахнет сиренью! Не может быть! Для сирени еще слишком рано. 

— Я и не слышу никакого запаха, — ответил я. 

— Нет, пахнет сиренью, — она перегнулась через решетку.