— Это невозможно! Чек наверняка останется неоплаченным! 

— Господин Ленц, — сказал я с достоинством. — Этот чек столь же надежен, сколь ненадежны вы! Мой друг Блюменталь в состоянии уплатить в двадцать раз больше. Мой друг, понимаете ли, у которого я завтра вечером буду есть фаршированную щуку. Пусть это послужит вам примером! Завязать дружбу, получить задаток и быть приглашенным наужин: вот что значит уметь продать! Так, а теперь вольно! 

Готтфрид с трудом овладел собой. Он сделал последнюю попытку: 

— А мое объявление в газете! А мой амулет! 

Я сунул ему медаль: 

— На, возьми свой собачий жетончик. Совсем забыл о нем. 

— Робби, ты продал машину безупречно, — сказал Кестер. — Слава богу, что мы избавились от этой колымаги. Выручка нам очень пригодится. 

— Дашь мне пятьдесят марок авансом? — спросил я. 

— Сто! Заслужил! 

— Может быть, заодно ты возьмешь в счет аванса в мое серое пальто? — спросил Готтфрид, прищурив глаза. 

— Может быть, ты хочешь угодить в больницу, жалкий бестактный ублюдок? — спросил я его в свою очередь. 

— Ребята, шабаш! На сегодня хватит! — предложил Кестер. — Достаточно заработали за один день! Нельзя испытывать бога. Возьмем «Карла» и поедем тренироваться. Гонки на носу. 

Юпп давно позабыл о своей бензопомпе. Он был взволнован и потирал руки: 

— Господин Кестер, значит, пока я тут остаюсь за хозяина? — Нет, Юпп, — сказал Отто, смеясь, — поедешь с нами! 

Сперва мы поехали в банк и сдали чек. Ленц не мог успокоиться, пока не убедился, что чек настоящий. А потом мы понеслись, да так, что из выхлопа посыпались искры. 

VIII 

Я стоял перед своей хозяйкой. 

— Пожар, что ли, случился? — спросила фрау Залевски. 

— Никакого пожара, — ответил я. — Просто хочу уплатить за квартиру. 

До срока оставалось еще три дня, и фрау Залевски чуть не упала от удивления. 

— Здесь что-то не так, — заметила она подозрительно. 

— Всё абсолютно так, — сказал я. — Можно мне сегодня вечером взять оба парчовых кресла из вашей гостиной? 

Готовая к бою, она уперла руки в толстые бёдра: 

— Вот так раз! Вам больше не нравится ваша комната? 

— Нравится. Но ваши парчовые кресла еще больше. Я сообщил ей, что меня, возможно, навестит кузина и что поэтому мне хотелось бы обставить свою комнату поуютнее. Она так расхохоталась, что грудь ее заходила ходуном. 

— Кузина, — повторила она презрительно. — И когда придет эта кузина? 

— Еще неизвестно, придет ли она, — сказал я, — но если она придет, то, разумеется, рано… Рано вечером, к ужину. Между прочим, фрау Залевски, почему, собственно не должно быть на свете кузин? 

— Бывают, конечно, — ответила она, — но для них не одалживают кресла. 

— А я вот одалживаю, — сказал я твердо, — во мне очень развиты родственные чувства. 

— Как бы не так! Все вы ветрогоны. Все как один, Можете взять парчовые кресла. В гостиную поставите пока красные плюшевые. 

— Благодарю. Завтра принесу всё обратно. И ковер тоже. — Ковер? — Она повернулась. — Кто здесь сказал хоть слово о ковре? 

— Я. И вы тоже. Вот только сейчас. 

Она возмущенно смотрела на меня. 

— Без него нельзя, — сказал я. — Ведь кресла стоят па нем. 

— Господин Локамп! — величественно произнесла фрау Залевски. — Не заходите слишком далеко! Умеренность во всем, как говаривал покойный Залевски. Следовало бы и вам усвоить это. 

Я знал, что покойный Залевски, несмотря на этот девиз, однажды напился так, что умер. Его жена часто сама рассказывала мне о его смерти. Но дело было не в этом. Она пользовалась своим мужем, как иные люди библией, — для цитирования. И чем дольше он лежал в гробу, тем чаще она вспоминала его изречения. Теперь он годился уже на все случаи, — как и библия. 

x x x 

Я прибирал свою комнату и украшал ее. Днем я созвонился с Патрицией Хольман. Она болела, и я не видел ее почти неделю. Мы условились встретиться в восемь часов; я предложил ей поужинать у меня, а потом пойти в кино. 

Парчовые кресла и ковер казались мне роскошными, но освещение портило всё. Рядом со мной жили супруги Хассе. Я постучал к ним, чтобы попросить настольную лампу. Усталая фрау Хассе сидела у окна. Мужа еще не было. Опасаясь увольнения, он каждый день добровольно пересиживал час-другой на работе. Его жена чем-то напоминала больную птицу. Сквозь ее расплывшиеся стареющие черты всё еще проступало нежное лицо ребенка, разочарованного и печального. 

Я изложил свою просьбу. Она оживилась и подала мне лампу. 

— Да, — сказала она, вздыхая, — как подумаешь, что если бы в свое время… 

Я знал эту историю. Речь шла о том, как сложилась бы ее судьба, не выйди она за Хассе. Ту же историю я знал и в изложении самого Хассе. Речь шла опять-таки о том, как бы сложилась его судьба, останься он холостяком. Вероятно, это была самая распространенная история в мире. И самая безнадежная. Я послушал ее с минутку, сказал несколько ничего не значащих фраз и направился к Эрне Бениг, чтобы взять у нее патефон. 

Фрау Хассе говорила об Эрне лишь как об "особе, живущей рядом". Она презирала ее, потому что завидовала. Я же относился к ней довольно хорошо. Эрна не строила себе никаких иллюзий и знала, что надо держаться покрепче за жизнь, чтобы урвать хоть немного от так называемого счастья. Она знала также, что за него приходится платить двойной и тройной ценой. Счастье — самая неопределенная и дорогостоящая вещь на свете. 

Эрна опустилась на колени перед чемоданом и достала несколько пластинок. 

— Хотите фокстроты? — спросила она. 

— Нет, — ответил я. — Я не танцую. 

Она подняла на меня удивленные глаза: 

— Вы не танцуете? Позвольте, но что же вы делаете, когда идете куда-нибудь с дамой? 

— Устраиваю танец напитков в глотке. Получается неплохо. 

Она покачала головой: 

— Мужчине, который не умеет танцевать, я бы сразу дала отставку. 

— У вас слишком строгие принципы, — возразил я. — Но ведь есть и другие пластинки. Недавно я слышал очень приятную — женский голос… что-то вроде гавайской музыки… 

— О, это замечательная пластинка! "Как я могла жить без тебя!" Вы про эту?