— Хорошо рычишь, лев, — сказал Блюменталь. — Послушайте, господин Локамп! Я знаю, что могу запросто выторговать еще тысячу марок… 

Я сделал шаг назад, "Коварный сатана, — подумал я, — вот удар, которого я ждал". Я уже представлял себе, что буду продолжать жизнь трезвенником, в посмотрел на фрау Блюменталь глазами истерзанного ягнёнка. 

— Но отец… — сказала она. 

— Оставь, мать, — ответил он. — Итак, я мог бы… Но я этого не сделаю. Мне, как деловому человеку, было просто забавно посмотреть, как вы работаете. Пожалуй, еще слишком много фантазии, но всё же… Насчет "Майера и сына" получилось недурно. Ваша мать — еврейка? 

— Нет. 

— Вы работали в магазине готового платья? 

— Да. 

— Вот видите, отсюда и стиль. В какой отрасли? 

— В душевной, — сказал я. — Я должен был стать школьным учителем. 

— Господин Локамп, — сказал Блюменталь, — почет вам и уважение! Если окажетесь без работы, позвоните мне. 

Он выписал чек и дал его мне, Я не верил глазам своим! Задаток! Чудо. 

— Господин Блюментапь, — сказал я подавленно, — позвольте мне бесплатно приложить к машине две хрустальные пепельницы и первоклассный резиновый коврик. 

— Ладно, — согласился он, — вот и старому Блюментапю достался подарок. 

Затем он пригласил меня на следующий день к ужину. Фрау Блмшенталь по-матерински улыбнулась мне. 

— Будет фаршированная щука, — сказала она мягко. — Это деликатес, — заявил я. — Тогда я завтра же пригоню вам машину. С утра мы ее зарегистрируем. 

x x x 

Словно ласточка полетел я назад в мастерскую. Но Ленц и Кестер ушли обедать. Пришлось сдержать свое торжество. Один Юпп был на месте. 

— Продали? — спросил он. 

— А тебе все надо звать, пострел? — сказав я. — Вот тебе три марки. Построй себе на них самолет. 

— Значит, продали, — улыбнулся Юпп. 

— Я поеду сейчас обедать, — сказал я. — Но горе тебе, если ты скажешь им хоть слово до моего возвращения. 

— Господин Локамп, — заверил он меня, подкидывая монету в воздух, — я нем как могила. 

— Так я тебе в поверил, — сказал я и дал газ. Когда я вернулся во двор мастерской, Юпп сделал мне знак. 

— Что случилось? — спросил я. — Ты проболтался? 

— Что вы, господин Локамп! Могила! — Он улыбнулся. — Только… Пришел этот тип… Насчет форда. 

Я оставил кадилляк во дворе и пошел в мастерскую. Там я увидел булочника, который склонился над альбомом с образцами красок. На нем было клетчатое пальто с поясом и траурным крепом на рукаве. Рядом стояла хорошенькая особа с черными бойкими глазками, в распахнутом пальтишке, отороченном поредевшим кроличьим мехом, и в лаковых туфельках, которые ей были явно малы. Черноглазая дамочка облюбовала яркий сурик, но булочник еще носил траур и красный цвет вызывал у него сомнение. Он предложил блеклую желтовато-серую краску. 

— Тоже выдумал! — зашипела она. — Форд должен быть отлакирован броско, иначе он ни на что не будет похож. 

Когда булочник углублялся в альбом, она посылала нам заговорщические взгляды, поводила плечами, кривила рот и подмигивала. В общем, она вела себя довольно резво. Наконец они сошлись на зеленоватом оттенке, напоминающем цвет резеды. К такому кузову дамочке нужен был светлый откидной верх. Но тут булочник показал характер: его траур должен был как-то прорваться, и он твердо настоял на черном кожаном верхе. При этом он оказался в выигрыше: верх мы ставили ему бесплатно, а кожа стоила дороже брезента. 

Они вышли из мастерской, но задержались во дворе: едва заметив кадилляк, черноглазая пулей устремилась к нему: 

— Погляди-ка, пупсик, вот так машина! Просто прелесть! Очень мне нравится! 

В следующее мгновение она открыла дверцу и шмыгнула на сиденье, щурясь от восторга: 

— Вот это сиденье! Колоссально! Настоящее кресло. Не то что твой форд! 

— Ладно, пойдем, — недовольно пробормотал пупсик. 

Ленц толкнул меня, — дескать, вперед, на врага, и попытайся навязать булочнику машину. Я смерил Готтфрида презрительным взглядом и промолчал. Он толкнул меня сильнее. Я отвернулся. 

Булочник с трудом извлек свою черную жемчужину из машины и ушел с ней, чуть сгорбившись и явно расстроенный. 

Мы смотрели им вслед. 

— Человек быстрых решений! — сказал я. — Машину отремонтировал, завел новую женщину… Молодец! 

— Да, — заметил Кестер. — Она его еще порадует. Только они скрылись за углом, как Готтфрид напустился на меня: 

— Ты что же, Робби, совсем рехнулся? Упустить такой случаи! Ведь это была задача для школьника первого класса. 

— Унтер-офицер Ленц! — ответил я. — Стоять смирно, когда разговариваете со старшим! По-вашему, я сторонник двоеженства и дважды выдам машину замуж? 

Стоило видеть Готтфрида в эту великую минуту. От удивления его глаза стали большими, как тарелки. 

— Не шути святыми вещами, — сказал он, заикаясь. Я даже не посмотрел на него и обратился к Кестеру: 

— Отто, простись с кадилляком, с нашим детищем! Он больше не принадлежит нам. Отныне он будет сверкать во славу фабриканта кальсон! Надеюсь, у него там будет неплохая жизнь! Правда, не такая героическая, как у нас, но зато более надежная. 

Я вытащил чек. Ленц чуть не раскололся надвое. — Но ведь он не… оплачен. Денег-то пока нет?.. — хрипло прошептал он. 

— А вы лучше угадайте, желторотые птенцы, — сказал я, размахивая чеком, — сколько мы получим? 

— Четыре! — крикнул Ленц с закрытыми глазами. 

— Четыре пятьсот! — сказал Кестер. 

— Пять, — донесся возглас Юппа, стоявшего у бензоколонки. 

— Пять пятьсот! — прогремел я. 

Ленц выхватил у меня чек: