— А теперь твоя очередь, — задумчиво произнес Ленц, обращаясь к детской коляске. 

Глаза Лины снова загорелись жадностью. Кузнец заметил, что никогда, мол, нельзя знать, какая вещь может понадобиться человеку. При этом он так расхохотался, что уронил бутылку с вином. Но Ленц решил, что с них хватит. 

— Погодите-ка, я тут кое-что заметил, — сказал он и исчез. Через несколько минут он пришел за коляской и укатил ее. — Всё в порядке, — сказал он, вернувшись без коляски. Мы сели в кадилляк. 

— Задарили, прямо как на рождество! — сказала Лина, протягивая нам на прощанье красную лапу. Она стояла среди своего имущества и сияла от счастья. 

Кузнец отозвал нас в сторону. 

— Послушайте! — сказал он. — Если вам понадобится кого-нибудь вздуть, — мой адрес: Лейбницштрассе шестнадцать, задний двор, второй этаж, левая дверь. Ежели против вас будет несколько человек, я прихвачу с собой своих ребят. 

— Договорились! — ответили мы и поехали. Миновав луна-парк и свернув за угол, мы увидели нашу коляску и в ней настоящего младенца. Рядом стояла бледная, еще не оправившаяся от смущения женщина. 

— Здорово, а? — сказал Готтфрид. 

— Отнесите ей и медвежат! — воскликнула Патриция. — Они там будут кстати! 

— Разве что одного, — сказал Ленц. — Другой должен остаться у вас. 

— Нет, отнесите обоих. 

— Хорошо. — Ленц выскочил из машины, сунул женщине плюшевых зверят в руки и, не дав ей опомниться, помчался обратно, словно его преследовали. — Вот, — сказал он, переводя дух, — а теперь мне стало дурно от собственного благородства. Высадите меня у «Интернационаля». Я обязательно должен выпить коньяку. 

Я высадил Ленца и отвез Патрицию домой. Всё было иначе, чем в прошлый раз. Она стояла в дверях, и по ее лицу то и дело пробегал колеблющийся свет фонаря. Она была великолепна. Мне очень хотелось остаться с ней. 

— Спокойной ночи, — сказал я, — спите хорошо. 

— Спокойной ночи. 

Я глядел ей вслед, пока не погас свет на лестнице. Потом я сел в кадилляк и поехал. Странное чувство овладело мной. Всё было так не похоже на другие вечера, когда вдруг начинаешь сходить с ума по какой-нибудь девушке. Было гораздо больше нежности, хотелось хоть раз почувствовать себя совсем свободным. Унестись… Всё равно куда… 

Я поехал к Ленцу в «Интернациональ». Там было почти пусто. В одном углу сидела Фрицци со своим другом кельнером Алоисом. Они о чем-то спорили. Готтфрид сидел с Мими иВалли на диванчике около стойки. Он вел себя весьма галантно с ними, даже с бедной старенькой Мими. 

Вскоре девицы ушли. Им надо было работать — подоспело самое время. Мими кряхтела и вздыхала, жалуясь на склероз. Я подсел к Готтфриду. 

— Говори сразу всё, — сказал я. 

— Зачем, деточка? Ты делаешь всё совершенно правильно, — ответил он, к моему изумлению. 

Мне стало легче оттого, что он так просто отнесся ко всему. 

— Мог бы раньше слово вымолвить, — сказал я. Он махнул рукой: 

— Ерунда! 

Я заказал рому. Потом я сказал ему: 

— Знаешь, я ведь понятия не имею, кто она, и всё такое. Не знаю, что у нее с Биндингом. Кстати, тогда он сказал тебе что-нибудь? 

Он посмотрел на меня: 

— Тебя это разве беспокоит? 

— Нет. 

— Так я и думал. Между прочим, пальто тебе идет. Я покраснел. 

— Нечего краснеть. Ты абсолютно прав. Хотелось бы и мне уметь так… 

Я помолчал немного. 

— Готтфрид, но почему же? — спросил я наконец. Он посмотрел на меня: 

— Потому, что всё остальное дерьмо, Робби. Потому что в наше время нет ничего стоящего. Вспомни, что тебе говорил вчера Фердинанд. Не так уж он неправ, этот старый толстяк, малюющий покойников. Вот, а теперь садись за этот ящик и сыграй несколько старых солдатских песен. 

Я сыграл "Три лилии" п "Аргоннский лес". Я вспоминал, где мы распевали эти песни, и мне казалось, что здесь, в этом пустом кафе, они звучат как-то призрачно… 

VII 

Два дня спустя Кестер, запыхавшись, выскочил из мастерской: 

— Робби, звонил твой Блюменталь. В одиннадцать ты должен подъехать к нему на кадилляке. Он хочет совершить пробную поездку. Если бы только это дело выгорело! 

— А что я вам говорил? — раздался голос Ленца из смотровой канавы, над которой стоял форд. — Я сказал, что он появится снова. Всегда слушайте Готтфрида! 

— Да заткнись ты, ведь ситуация серьезная! — крикнул я ему. — Отто, сколько я могу ему уступить? 

— Крайняя уступка — две тысячи. Самая крайняя — две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе — две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, — две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные. 

— Ладно. 

Мы надраили машину до немыслимого блеска. Я сел за руль. Кестер положил мне руку на плечо: 

— Робби, помни: ты был солдатом и не раз бывал в переделках. Защищай честь нашей мастерской до последней капли крови. Умри, но не снимай руки с бумажника Блюменталя. 

— Будет сделано, — улыбнулся я. 

Ленц вытащил какую-то медаль из кармана? 

— Потрогай мой амулет, Робби! 

— Пожалуйста. 

Я потрогал медаль. 

Готтфрид произнес заклинание: 

— Абракадабра, великий Шива, благослови этого трусишку, надели его силой и отвагой! Или лучше вот что — возьми-ка амулет с собой! А теперь сплюнь три раза. 

— Всё в порядке, — сказал я, плюнул ему под ноги и поехал. Юпп возбужденно отсалютовал мне бензиновым шлангом. 

По дороге я купил несколько пучков гвоздики и искусно, как мне показалось, расставил их в хрустальные вазочки на стенках кузова. Это было рассчитано на фрау Блюменталь. 

К сожалению, Блюменталь принял меня в конторе, а не на квартире. Мне пришлось подождать четверть часа. "Знаю я эти штучки, дорогой мой, — подумал я. — Этим ты меня несмягчишь". В приемной я разговорился с хорошенькой стенографисткой и, подкупив ее гвоздикой из своей петлицы, стал выведывать подробности о фирме ее патрона. Трикотажное производство, хороший сбыт, в конторе девять человек, сильнейшая конкуренция со стороны фирмы "Майер и сын", сын Майера разъезжает в двухместном красном эссексе — вот что успел я узнать, пока Блюменталь распорядился позвать меня.