— Вам холодно? — спросил я. 

Подняв плечи, она спрятала руки в рукава мехового жакета: 

— Сейчас пройдет. Там было довольно жарко. 

— Вы слишком легко одеты, — сказал я. — По вечерам еще холодно. 

Она покачала головой: 

— Не люблю тяжелую одежду. Хочется, чтобы стало, наконец, тепло. Не выношу холода. Особенно в городе. 

— В кадилляке тепло, — сказал я. — У меня на всякий случай припасен плед. 

Я помог ей сесть в машину и укрыл ее колени пледом. Она подтянула его выше: 

— Вот замечательно! Вот и чудесно. А холод нагоняет тоску. 

— Не только холод. — Я сел за руль. — Покатаемся немного? 

Она кивнула: 

— Охотно. 

— Куда поедем? 

— Просто так, поедем медленно по улицам. Всё равно куда. 

— Хорошо. 

Я запустил мотор, и мы медленно и бесцельно поехали по городу. Было время самого оживленного вечернего движения. Мотор работал совсем тихо, и мы почти бесшумно двигались в потоке машин. Казалось, что наш кадилляк — корабль, неслышно скользящий по пестрым каналам жизни. Проплывали улицы, ярко освещенные подъезды, огни домов, ряды фонарей, сладостная, мягкая взволнованность вечернего бытия, нежная лихорадка озаренной ночи, и над всем этим, между краями крыш, свинцово-серое большое небо, на которое город отбрасывал свое зарево. 

Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу. Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил тот вечер, когда впервые увидел ее. Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя. Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе — деревьям, облакам, животным, — а иногда женщине. 

x x x 

Мы ехали по тихим загородным улицам. Ветер усилился, и казалось, что он гонит ночь перед собой. Вокруг большой площади стояли небольшие дома, уснувшие в маленьких садиках. Я остановил машину. 

Патриция Хольман потянулась, словно просыпаясь. 

— Как хорошо, — сказала она. — Будь у меня машина, я бы каждый вечер совершала на ней медленные прогулки. Всё кажется совсем неправдоподобным, когда так бесшумно скользишь по улицам. Всё наяву, и в то>же время — как во сне. Тогда по вечерам никто, пожалуй, и не нужен… 

Я достал пачку сигарет: 

— А ведь вообще вечером хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, правда? 

Она кивнула: 

— Вечером, да… Когда наступает темнота… Странная это вещь. 

Я распечатал пачку: 

— Американские сигареты. Они вам нравятся? 

— Да, больше других. 

Я дал ей огня. Теплое и близкое пламя спички осветило на мгновение ее лицо и мои руки, и мне вдруг пришла в голову безумная мысль, будто мы давно уже принадлежим другдругу. 

Я опустил стекло, чтобы вытянуло дым. 

— Хотите немного поводить? — спросил я. — Это вам доставит удовольствие. 

Она повернулась ко мне: 

— Конечно, хочу; только я не умею. 

— Совсем не умеете? 

— Нет. Меня никогда не учили. 

В этом я усмотрел какой-то шанс для себя. 

— Биндинг мог бы давным-давно обучить вас, — сказал я. 

Она рассмеялась: 

— Биндинг слишком влюблен в свою машину. Никого к ней не подпускает. 

— Это просто глупо, — заявил я, радуясь случаю уколоть толстяка. — Вы сразу же поедете сами. Давайте попробуем. Все предостережения Кестера развеялись в прах. Я распахнул дверцу и вылез, чтобы пустить ее за руль. Она всполошилась: 

— Но ведь я действительно не умею водить. 

— Неправда, — возразил я. — Умеете, но не догадываетесь об этом. 

Я показал ей, как переключать скорости и выжимать сцепление. 

— Вот, — сказал я, закончив объяснения, — А теперь трогайте! 

— Минутку! — Она показала на одинокий автобус, медленно кативший по улице. 

— Не пропустить ли его? 

— Ни в коем случае! 

Я быстро включил скорость и отпустил педаль сцепления. Патриция судорожно вцепилась в рулевое колесо, напряженно вглядываясь вперед: 

— Боже мой, мы едем слишком быстро! 

Я посмотрел на спидометр: 

— Прибор показывает ровно двадцать пять километров в час. На самом деле это только двадцать. Неплохой темп для стайера. 

— А мне кажется, целых восемьдесят. 

Через несколько минут первый страх был преодолен. Мы ехали вниз по широкой прямой улице. Кадилляк слегка петлял из стороны в сторону будто его заправили не бензином, а коньяком. Иногда колёса почти касались тротуара. Но постепенно дело наладилось, и всё стало так, как я и ожидал: в машине были инструктор и ученица. Я решил воспользоваться своим преимуществом. 

— Внимание, — сказал я. — Вот полицейский! 

— Остановиться? 

— Уже слишком поздно. 

— А что если я попадусь? Ведь у меня нет водительских прав. 

— Тогда нас обоих посадят в тюрьму. 

— Боже, какой ужас! — Испугавшись, она пыталась нащупать ногой тормоз. 

— Дайте газ! — приказал я. — Газ! Жмите крепче! Надо гордо и быстро промчаться мимо него. — Наглость — лучшее средство в борьбе с законом. 

Полицейский не обратил на нас внимания. Девушка облегченно вздохнула. 

— До сих пор я не знала, что регулировщики выглядят, как огнедышащие драконы, — сказала она, когда мы проехали несколько сот метров. 

— Они выглядят так, если сбить их машиной. — Я медленно подтянул ручной тормоз. — Вот великолепная пустынная улица. Свернем в нее. Здесь можно хорошенько потренироваться. Сначала поучимся трогать с места и останавливаться. 

Беря с места на первой скорости, Патриция несколько раз заглушала мотор. Она расстегнула жакет: 

— Что-то жарко мне стало! Но я должна научиться! Внимательная и полная рвения, она следила за тем, что я ей показывал. Потом она сделала несколько поворотов, издаваяпри этом взволнованные, короткие восклицания. Фары встречных машин вызывали в ней дьявольский страх и такую же гордость, когда они оказывались позади. Вскоре в маленьком пространстве, полуосвещенном лампочками приборов на контрольном щитке, возникло чувство товарищества, какое быстро устанавливается в практических делах, и, когда через полчаса я снова сел за руль и повез ее домой, мы чувствовали такую близость, будто рассказали друг другу историю всей своей жизни.