— Тогда скажите сами, куда нам ехать, — сказал я. — В других ресторанах, где я иногда бываю, собирается грубоватый народ. Всё это, по-моему, не для вас. 

— Почему вы так думаете? — Она быстро взглянула на меня. — Давайте попробуем. 

— Ладно. — Я решительно изменил всю программу. — Если вы не из пугливых, тогда вот что: едем к Альфонсу. 

— Альфонс! Это звучит гораздо приятнее, — ответила она. — А сегодня вечером я ничего не боюсь. 

— Альфонс — владелец пивной, — сказал я. — Большой друг Ленца. 

Она рассмеялась: 

— По-моему, у Ленца всюду друзья. 

Я кивнул: 

— Он их легко находит. Вы могли это заметить на примере с Биндингом. — Ей-богу, правда, — ответила она. — Они подружились молниеносно. 

Мы поехали. 

x x x 

Альфонс был грузным, спокойным человеком. Выдающиеся скулы. Маленькие глаза. Закатанные рукава рубашки. Руки как у гориллы. Он сам выполнял функции вышибалы и выставлял из своего заведения всякого, кто был ему не по вкусу, даже членов спортивного союза "Верность родине". Для особенно трудных гостей он держал под стойкой молоток. Пивная была расположена удобно — совсем рядом с больницей, и он экономил таким образом на транспортных расходах. 

Волосатой лапой Альфонс провел по светлому еловому столу. 

— Пива? — спросил он. 

— Водки и чего-нибудь на закуску, — сказал я. 

— А даме? — спросил Альфонс. 

— И дама желает водки, — сказала Патриция Хольман. 

— Крепко, крепко, — заметил Альфонс. — Могу предложить свиные отбивные с кислой капустой. 

— Сам заколол свинью? — спросил я. 

— А как же! 

— Но даме, вероятно, хочется, что-нибудь полегче. 

— Это вы несерьезно говорите, — возразил Альфонс. — Посмотрели бы сперва мои отбивные. 

Он попросил кельнера показать нам порцию. 

— Замечательная была свинья, — сказал он. — Медалистка. Два первых приза. 

— Ну, тогда, конечно, устоять невозможно! — воскликнула Патриция Хольман. Ее уверенный тон удивил меня, — можно было подумать, что она годами посещала этот кабак. 

Альфонс подмигнул: 

— Значит, две порции? 

Она кивнула. 

— Хорошо! Пойду и выберу сам. 

Он отправился на кухню. 

— Вижу, я напрасно опасался, что вам здесь не понравится, — сказал я. — Вы мгновенно покорили Альфонса. Сам пошел выбирать отбивные! Обычно он это делает только для завсегдатаев. Альфонс вернулся: 

— Добавил вам еще свежей колбасы. 

— Неплохая идея, — сказал я. 

Альфонс доброжелательно посмотрел на нас. Принесли водку. Три рюмки. Одну для Альфонса. 

— Что ж, давайте чокнемся, — сказал он. — Пусть паши дети заимеют богатых родителей. 

Мы залпом опрокинули рюмки. Патриция тоже выпила водку одним духом. 

— Крепко, крепко, — сказал Альфонс и зашаркал к твоей стойке. 

— Нравится вам водка? — спросил я. 

Она поежилась: 

— Немного крепка. Но не могла же я оскандалиться перед Альфонсом. 

Отбивные были что надо. Я съел две большие порции, и Патриция тоже ела с аппетитом, которого я в ней не подозревал. Мне очень нравилась ее простая и непринужденная манера держаться. Без всякого жеманства она снова чокнулась с Альфонсом и выпила вторую рюмку. 

Он незаметно подмигнул мне, — дескать, правильная девушка. А Альфонс был знаток. Не то чтобы он разбирался в красоте или культуре человека, он умел верно определить его сущность. 

— Если вам повезет, вы сейчас узнаете главную слабость Альфонса, — сказал я. 

— Вот это было бы интересно, — ответила она. — Похоже, что у него нет слабостей. 

— Есть! — Я указал на столик возле стойки. — Вот… 

— Что? Патефон? 

— Нет, не патефон. Его слабость — хоровое пение! Никаких танцев, никакой классической музыки — только хоры: мужские, смешанные. Видите, сколько пластинок? Всё сплошные хоры. Смотрите, вот он опять идет к нам. 

— Вкусно? — спросил Альфонс. 

— Как дома у мамы, — ответил я. 

— И даме понравилось? 

— В жизни не ела таких отбивных, — смело заявила дама. 

Альфонс удовлетворенно кивнул: 

— Сыграю вам сейчас новую пластинку. Вот удивитесь! Он подошел к патефону. Послышалось шипение иглы, и зал огласился звуками могучего мужского хора. Мощные голоса исполняли "Лесное молчание". Это было чертовски громкое молчание. 

С первого же такта все умолкли. Альфонс мог стать опасным, если кто-нибудь не выказывал благоговения перед его хорами. Он стоял у стойки, упираясь в нее своими волосатыми руками. Музыка преображала его лицо. Он становился мечтательным — насколько может быть мечтательной горилла. Хоровое пение производило на него неописуемое впечатление. Слушая, он становился кротким, как новорожденная лань. Если в разгар какой-нибудь потасовки вдруг раздавались звуки мужского хора, Альфонс, как по мановению волшебной палочки, переставал драться, вслушивался и сразу же готов был идти на мировую. Прежде, когда он был более вспыльчив, жена постоянно держала наготове его любимые пластинки. Если дело принимало опасный оборот и он выходил из-за стойки с молотком в руке, супруга быстро ставила мембрану с иглой на пластинку. Услышав пение, Альфонс успокаивался, и рука с молотком опускалась. Теперь в этом уж не было такой надобности, — Альфонс постарел, и страсти его поостыли, а жена его умерла. Ее портрет, подаренный Фердинандом Грау, который имел здесь за это даровой стол, висел над стойкой. 

Пластинка кончилась. Альфонс подошел к нам. 

— Чудесно, — сказал я. 

— Особенно первый тенор, — добавила Патриция Хольман. 

— Правильно, — заметил Альфонс, впервые оживившись, — вы в этом понимаете толк! Первый тенор — высокий класс! 

Мы простились с ним. 

— Привет Готтфриду, — сказал он. — Пусть как-нибудь покажется. 

x x x 

Мы стояли на улице. Фонари перед домом бросали беспокойный свет на старое ветвистое дерево, и тени бегали по его верхушке. На ветках уже зазеленел легкий пушок, и сквозь неясный, мерцающий свет дерево казалось необыкновенно высоким и могучим. Крона его терялась где-то в сумерках и, словно простертая гигантская рука, в непомерной тоске тянулась к небу. Патриция слегка поеживалась,