— Не знаю. — Нет, право же. — Она прислонилась головой к моему плечу. — Если хочется жить, это значит, что есть что-то, что любишь. Так труднее, но так и легче. Ты подумай, ведь умереть я всё равно должна была бы. А теперь я благодарна, что у меня был ты. Ведь я могла быть и одинокой и несчастной. Тогда я умирала бы охотно. Теперь мне труднее. Но зато я полна любовью, как пчела медом, когда она вечером возвращается в улей. И если мне пришлось бы выбирать одно из двух, я бы снова и снова выбрала, чтобы — так, как сейчас. 

Она поглядела на меня. 

— Пат. — сказал я. — Но ведь есть еще и нечто третье. Когда прекратится фен, тебе станет лучше и мы уедем отсюда. 

Она продолжала испытующе глядеть на меня: 

— Вот за тебя я боюсь, Робби. Тебе это всё куда труднее, чем мне. 

— Не будем больше говорить об этом, — сказал я. 

— А я говорила только для того, чтобы ты не думал, будто я тоскую, — возразила она. 

— А я вовсе и не думаю, что ты тоскуешь, — сказал я. 

Она положила руку мне на плечо: 

— А ты не сделаешь опять так, чтобы играли эти цыгане? 

— Ты хочешь слушать? 

— Да, любимый. 

Я опять включил приемник, и сперва тихо, а потом всё громче и полнее зазвучали в комнате скрипки и флейты и приглушенные арпеджио цимбал. 

— Хорошо, — сказала Пат. — Как ветер. Как ветер, который куда-то уносит. 

Это был вечерний концерт из ресторана в одном из парков Будапешта. Сквозь звуки музыки иногда слышны были голоса сидевших за столиками, время от време-ни раздавался звонкий, веселый возглас. Можно было себе представить, что там, на острове Маргариты, сейчас каштаны уже покрыты первой листвой, которая бледно мерцает в лунном свете и колеблется, словно от ветра скрипок. Может быть, там теперь теплый вечер и люди сидят на воздухе — и перед ними стаканы с желтым венгерским вином, бегают кельнеры в белых куртках, и цыгане играют; а потом в зеленых весенних сумерках, утомленный, идешь домой; а здесь лежит Пат и улыбается, и она уже никогда не выйдет из этой комнаты и никогда больше не встанет с этой постели. 

x x x 

Потом внезапно всё пошло очень быстро. На любимом лице таяла живая ткань тела. Скулы выступили, и на висках просвечивали кости. Руки стали тонкими, как у ребенка, рёбра выпирали под кожей, и жар всё чаще сотрясал исхудавшее тело. Сестра приносила кислородные подушки, и врач заходил каждый час. 

Однажды к концу дня температура необъяснимо стремительно упала. Пат пришла в себя и долго смотрела на меня. 

— Дай мне зеркало, — прошептала она. 

— Зачем тебе зеркало? — спросил я. — Отдохни, Пат. Я думаю, что теперь уже пойдет на поправку. У тебя почти нет жара. 

— Нет, — прошептала она своим надломленным, словно перегоревшим голосом. — Дай мне зеркало. 

Я обошел кровать, снял со стены зеркало и уронил его. Оно разбилось. 

— Прости, пожалуйста, — проговорил я. — Экой я увалень. Вот упало — и вдребезги. 

— У меня в сумочке есть еще одно, Робби. 

Это было маленькое зеркальце из хромированного никеля. Я мазнул по нему рукой, чтоб заслепить хоть немного, и подал Пат. Она с трудом протерла его и напряженно разглядывала себя. 

— Ты должен уехать, милый, — прошептала она. 

— Почему? Разве ты меня больше не любишь? 

Ты не должен больше смотреть на меня. Ведь это уже не я. 

Я отнял у нее зеркальце: 

— Эти металлические штуки ни к черту не годятся. Посмотри, как я в нем выгляжу. Бледный и тощий. А ведь я-то загорелый крепыш. Эта штука вся сморщенная. 

— Ты должен помнить меня другой, — шептала она. — Уезжай, милый. Я уж сама справлюсь с этим. 

Я успокоил ее. Она снова потребовала зеркальце и свою сумочку. Потом стала пудриться, — бледное истощенное лицо, потрескавшиеся губы, глубокие коричневые впадины у глаз. — Вот хоть немного, милый, — сказала она и попыталась улыбнуться. — Ты не должен видеть меня некрасивой. 

— Ты можешь делать всё, что хочешь, — сказал я. — Ты никогда не будешь некрасивой. Для меня ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. 

Я отнял у нее зеркальце и пудреницу и осторожно положил обе руки ей под голову. Несколько минут спустя она беспокойно задвигалась. 

— Что с тобой, Пат? — спросил я. 

— Слишком громко тикают, — прошептала она. 

— Мои часы? 

Она кивнула: 

— Они так грохочут. 

Я снял часы с руки. 

Она испуганно посмотрела на секундную стрелку. 

— Убери их. 

Я швырнул часы об стенку: 

— Вот, теперь они больше не будут тикать. Теперь время остановилось. Мы его разорвали пополам. Теперь существуем только мы вдвоем. Только мы вдвоем — ты и я — и больше нет никого. 

Она поглядела на меня. Глаза были очень большими. 

— Милый, — прошептала она. 

Я не мог вынести ее взгляд. Он возникал где-то далеко и пронизывал меня, устремленный в неведомое. 

— Дружище, — бормотал я. — Мой любимый, храбрый старый дружище. 

x x x 

Она умерла в последний час ночи, еще до того, как начался рассвет. Она умирала трудно и мучительно, и никто не мог ей помочь. Она крепко сжимала мою руку, но уже не узнавала меня. 

Кто-то когда-то сказал: 

— Она умерла. 

— Нет, — возразил я. — Она еще не умерла. Она еще крепко держит мою руку. 

Свет. Невыносимо яркий свет. Люди. Врач. Я медленно разжимаю пальцы. И ее рука падает. Кровь. Искаженное удушьем лицо. Страдальчески застывшие глаза. Коричневые шелковистые волосы. 

— Пат, — говорю я. — Пат! 

И впервые она не отвечает мне. 

x x x 

— Хочу остаться один, — говорю я. 

— А не следовало бы сперва… — говорит кто-то. 

— Нет, — отвечаю я. — Уходите, не трогайте. 

Потом я смыл с нее кровь. Я одеревенел. Я причесал ее. Она остывала. Я перенес ее в мою постель и накрыл одеялами. Я сидел возле нее и не мог ни о чем думать. Я сидел на стуле и смотрел на нее. Вошла собака и села рядом со мной. Я видел, как изменялось лицо Пат. Я не мог ничего делать. Только сидеть вот так опустошенно и глядеть на нее. Потом наступило утро, и ее уже не было.