— Нет, я хочу посидеть у тебя. 

— Бедный Робби! — Она попыталась сделать какое-то движение. — Так достань себе по крайней мере что-нибудь выпить. 

— Это я могу. — Зайдя в свою комнату, я принес оттуда бутылку коньяка и бокал. — Хочешь немножко? — спросил я. — Ведь тебе же можно, ты знаешь? 

Она сделала маленький глоток и немного погодя еще один. Потом отдала мне бокал. Я налил его до краев и выпил. 

— Ты не должен пить из одного бокала со мной, — сказала Пат. 

— Этого еще недоставало! — Я опять налил бокал до краев и выпил единым духом. 

Она покачала головой: 

— Ты не должен этого делать, Робби. И ты не должен больше меня целовать. И вообще ты не должен так много бывать со мной. Ты не смеешь заболеть. 

— А я буду тебя целовать, и мне наплевать на всё, — возразил я. 

— Нет, ты не должен. И ты больше не должен спать в моей постели. 

— Хорошо. Тогда спи ты в моей. 

Она упрямо сжала губы: 

— Перестань, Робби. Ты должен жить еще очень долго. Я хочу, чтобы ты был здоров и чтобы у тебя были дети и жена. 

— Я не хочу никаких детей и никакой жены, кроме тебя. Ты мой ребенок и моя жена. 

Несколько минут она лежала молча. 

— Я очень хотела бы иметь от тебя ребенка, — сказала она потом и прислонилась липом к моему плечу. — Раньше я этого никогда не хотела. Я даже не могла себе этого представить. А теперь я часто об этом думаю. Хорошо было бы хоть что-нибудь после себя оставить. Ребенок смотрел бы на тебя, и ты бы иногда вспоминал обо мне. И тогда я опять была бы с тобой. 

— У нас еще будет ребенок, — сказал я. — Когда ты выздоровеешь. Я очень хочу, чтобы ты родила мне ребенка, Пат. Но это должна быть девочка, которую мы назовем тоже Пат. 

Она взяла у меня бокал и отпила глоток: 

— А может быть, оно и лучше, что у нас нет ребенка, милый. Пусть у тебя ничего от меня не останется. Ты должен меня забыть. Когда же будешь вспоминать, то вспоминай только о том, что нам было хорошо вместе, и больше ни о чем. Того, что это уже кончилось, мы никогда не поймем. И ты не должен быть печальным. 

— Меня печалит, когда ты так говоришь. 

Некоторое время она смотрела на меня: 

— Знаешь, когда лежишь вот так, то о многом думаешь. И тогда многое, что раньше было вовсе незаметным, кажется необычайным. И знаешь, чего я теперь просто не могу понять? Что вот двое любят друг друга так, как мы, и всё-таки один умирает. 

— Молчи, — сказал я. — Всегда кто-нибудь умирает первым. Так всегда бывает в жизни. Но нам еще до этого далеко. 

— Нужно, чтобы умирали только одинокие. Или когда ненавидят друг друга. Но не тогда, когда любят. 

Я заставил себя улыбнуться. 

— Да, Пат, — сказал я и взял ее горячую руку. — Если бы мы с тобой создавали этот мир, он выглядел бы лучше, не правда ли? 

Она кивнула: 

— Да, милый. Мы бы уж не допустили такого. Если б только знать, что потом. Ты веришь, что потом еще чтонибудь есть? — Да, — ответил я. — Жизнь так плохо устроена, что она не может на этом закончиться. 

Она улыбнулась: 

— Что ж, и это довод. Но ты находишь, что и они плохо устроены? 

Она показала на корзину желтых роз у ее кровати. 

— Вот то-то и оно, — возразил я. — Отдельные детали чудесны, но всё в целом 

— совершенно бессмысленно. Так, будто наш мир создавал сумасшедший, который, глядя на чудесное разнообразие жизни, не придумал ничего лучшего, как уничтожать ее. 

— А потом создавать заново, — сказала Пат. 

— В этом я тоже не вижу смысла, — возразил я. — Лучше от этого она пока не стала. 

— Неправда, милый. — сказала Пат. — С нами у него всё-таки хорошо получилось. Ведь лучшего даже не могло и быть. Только недолго, слишком недолго. 

x x x 

Несколько дней спустя я почувствовал покалывание в груди и стал кашлять. Главный врач услышал это, пройдя по коридору, и просунул голову в мою комнату: 

— А ну зайдите ко мне в кабинет. 

— Да у меня ничего особенного, — сказал я. 

— Всё равно, — ответил он. — С таким кашлем вы не должны приближаться к мадемуазель Хольман. Сейчас же идите со мной. 

У него в кабинете я со своеобразным удовлетворением снимал рубашку. Здесь здоровье казалось каким-то незаконным преимуществом; сам себя начинал чувствовать чем-то вроде спекулянта или дезертира. 

Главный врач посмотрел на меня удивленно. 

— Вы, кажется, еще радуетесь? — сказал он, морща лоб. 

Потом он меня тщательно выслушал. Я разглядывал какие-то блестящие штуки на стенах и дышал глубоко и медленно, быстро и коротко, вдыхал и выдыхал, — всё, как он велел. При этом я опять чувствовал покалыванье и был доволен. Хоть в чем-нибудь я теперь мог состязаться с Пат. 

— Вы простужены, — сказал главный врач. — Ложитесь на денек, на два в постель или по крайней мере не выходите из комнаты. К мадемуазель Хольман вы не должны подходить. Это не ради вас, а ради нее. 

— А через дверь можно мне с ней разговаривать? — спросил я. — Или с балкона? 

— С балкона можно, но не дольше нескольких минут. Да пожалуй можно и через дверь, если вы будете тщательно полоскать горло. Кроме простуды, у вас еще катар курильщика. 

— А как легкие? — У меня была робкая надежда, что в них окажется хоть что-нибудь не в порядке. Тогда бы я себя лучше чувствовал рядом с Пат. 

— Из каждого вашего легкого можно сделать три, — заявил главный врач. — Вы самый здоровый человек, которого я видел в последнее время. У вас только довольно уплотненная печень. Вероятно, много пьете. 

Он прописал мне что-то, и я ушел к себе. 

— Робби, — спросила Пат из своей комнаты. — Что он сказал? 

— Некоторое время мне нельзя к тебе заходить, — ответил я через дверь. — Строжайший запрет. Опасность заражения. 

— Вот видишь, — сказала она испуганно. — Я ведь всё время говорила, чтоб ты не делал этого. 

— Опасно для тебя, Пат, не для меня. 

— Не болтай чепухи, — сказала она. — Скажи, что с тобой? 

— Это именно так. Сестра! — Я подозвал сестру, которая принесла мне лекарство. — Скажите мадемуазель Хольман, у кого из нас болезнь более заразная.