Я встал и вышел из зала. Мне было душно от бессилия. Медленно прошелся я по улицам. Меня пробирал холод, и ветер, вырывавшийся из-за домов, морозил кожу. Я стиснул кулаки и долю смотрел на равнодушные белые горы, а во мне бушевали отчаянье, ярость и боль. 

Внизу по дороге, звеня бубенцами, проехали сани. Я пошел обратно. Пат шла мне навстречу: 

— Где ты был? 

— Немного прогулялся. 

— У тебя плохое настроение? 

— Вовсе нет. 

— Милый, будь веселым! Сегодня будь веселым! Ради меня. Кто знает, когда я теперь опять смогу пойти на бал. 

— Еще много, много раз. 

Она прильнула головой к моему плечу: 

— Если ты это говоришь, значит это, конечно, правда. Пойдем потанцуем. Ведь сегодня мы с тобой танцуем впервые. 

Мы танцевали, и теплый мягкий свет был очень милосерден. Он скрывал тени, которые наступавшая ночь вырисовывала на лицах. 

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. 

— Хорошо, Робби. 

— Как ты хороша, Пат! 

Ее глаза лучились. 

— Как хорошо, что ты мне это говоришь. 

Я почувствовал на щеке ее теплые сухие губы. 

x x x 

Было уже поздно, когда мы вернулись в санаторий. 

— Посмотрите только, как он выглядит! — хихикал скрипач, украдкой показывая на русского. 

— Вы выглядите точно так же, — сказал я злобно. 

Он посмотрел на меня растерянно и яростно прошипел: 

— Ну да, вы-то сами здоровый чурбан! 

Я попрощался с русским, крепко пожав ему руку. Он кивнул мне и повел молодую испанку очень нежно и бережно вверх по лестнице. В слабом свете ночных ламп казалось, что его широкая сутулая спина и рядом узенькие плечи девушки несут на себе всю тяжесть мира. Дама-скелет тянула за собой по коридору хныкающего альфонса. Антонио пожелал нам доброй ночи. Было что-то призрачное в этом почти неслышном прощании шепотом. 

Пат снимала платье через голову. Она стояла, наклонившись, и стягивала его рывками. Парча лопнула у плеч. Она поглядела на разрыв. 

— Должно быть, протерлось, — сказал я. 

— Это неважно, — сказала Пат. — Оно мне, пожалуй, больше не понадобится. 

Она медленно сложила платье, но не повесила его в шкаф. Сунула в чемодан. И вдруг стало заметно, что она очень утомлена. 

— Погляди, что у меня тут, — поспешно сказал я, доставая из кармана пальто бутылку шампанского. — Теперь мы устроим наш собственный маленький праздник. 

Я принес бокалы и налил. Она улыбнулась и выпила. 

— За нас обоих, Пат. 

— Да, мой милый, за нашу чудесную жизнь. 

Как странно было всё: эта комната, тишина и наша печаль. А там, за дверью, простиралась жизнь непрекращающаяся, с лесами и реками, с сильным дыханием, цветущая и беспокойная. И по ту сторону белых гор уже стучался март, тревожа пробуждающуюся землю, 

— Ты останешься ночью со мной, Робби? 

— Да. Ляжем в постель. Мы будем так близки, как только могут быть близки люди. А бокалы поставим на одеяло и будем пить. 

Вино. Золотисто-смуглая кожа. Ожидание. Бдение. Тишина — и тихие хрипы в любимой груди. 

XXVIII 

Снова дул фен. Слякотное, мокрое тепло разливалось по долине. Снег становился рыхлым. С крыш капало. У больных повышалась температура. Пат должна была оставаться в постели. Врач заходил каждые два-три часа. Его лицо выглядело всё озабоченней. 

Однажды, когда я обедал, подошел Антонио и подсел ко мне — Рита умерла, — сказал он. 

— Рита? Вы хотите сказать, что русский. 

— Нет, Рита — испанка. 

— Но это невозможно, — сказал я и почувствовал, как у меня застывает кровь. Состояние Риты было менее серьезным, чем у Пат. 

— Здесь возможно только это, — меланхолически возразил Антонио — Она умерла сегодня утром. Ко всему еще прибавилось воспаление легких. 

— Воспаление легких? Ну, это другое дело, — сказал я облегченно. 

— Восемнадцать лет. Это ужасно. И она так мучительно умирала. 

— А как русский? 

— Лучше не спрашивайте. Он не хочет верить, что она мертва. Всё говорит, что это летаргический сон. Он сидит у ее постели, и никто не может увести его из комнаты. 

Антонио ушел. Я неподвижно глядел в окно. Рита умерла. Но я думал только об одном: это не Пат. Это не Пат. 

Сквозь застекленную дверь в коридоре я заметил скрипача. Прежде чем я успел подняться, он уже вошел. Выглядел он ужасно. 

— Вы курите? — спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать. 

Он засмеялся: 

— Разумеется! Почему бы нет? Теперь? Ведь теперь уже всё равно. 

Я пожал плечами. 

— Вам небось смешно, добродетельный болван? — спросил он издевательски. 

— Вы сошли с ума, — сказал я. 

— Сошел с ума? Нет, но я сел в лужу. — Он расселся за столом и дохнул мне в лицо перегаром коньяка. — В лужу сел я. Это они посадили меня в лужу. Свиньи. Все свиньи. И вы тоже добродетельная свинья. 

— Если бы вы не были больны, я бы вас вышвырнул в окно, — сказал я. 

— Болен? Болен? — передразнил он. — Я здоров, почти здоров. Вот поэтому и пришел! Чудесный случаи стремительного обызвествления. Шутка, не правда ли? — Ну и радуйтесь, — сказал я. — Когда вы уедете отсюда, вы забудете все свои горести. 

— Вот как, — ответил он. — Вы так думаете? Какой у вас практический умишко. Эх вы, здоровый глупец! Сохрани господь вашу румяную душу. — Он ушел, пошатываясь, но потом опять вернулся: 

— Пойдемте со мной! Побудьте со мной, давайте вместе выпьем. Я плачу за всё. Я не могу оставаться один. 

— У меня нет времени, — ответил я. — Поищите когонибудь другого. 

Я поднялся опять к Пат. Она лежала тяжело дыша, опираясь на гору подушек. 

— Ты не пройдешься на лыжах? — спросила она. 

Я покачал головой: 

— Снег уж очень плох. Везде тает. 

— Может быть, ты поиграл бы с Антонио в шахматы?