— Он сошел с ума, — сказал я. 

— Он часто делает так, — сказала Пат. — Он безмерно легкомыслен. Только поэтому он и держится, иначе ему трудно было бы всегда сохранять хорошее настроение. 

— Но зато мы тем тщательнее упакуем тебя. 

Я обернул ее всеми пледами и шарфами, которые у нас были. И вот санки покатились вниз. Образовалась длинная процессия. Удрали все, кто только мог. Можно было подумать, что в долину спускается свадебный поезд, так празднично покачивались в лунном свете пестрые султаны на конских головах, так много смеялись все и весело окликали друг друга. Курзал был убран роскошно. Когда мы прибыли. танцы уже начались. Для гостей из санатория был приготовлен особый угол, защищенный от сквозняков и открытыхокон. Было тепло, пахло цветами, косметикой и вином. 

За нашим столом собралось очень много людей. С нами сидели русский, Рита, скрипач, какая-то старуха, дама с лицом размалеванного скелета, при ней пижон с ухватками наемного танцора, а также Антонио и еще несколько человек. 

— Пойдем, Робби, — сказала Пат, — попробуем потанцевать. 

Танцевальная площадка медленно вращалась вокруг нас. Скрипка и виолончель вели нежную и певучую мелодию, плывшую над приглушенными звуками оркестра. Тихо шуршалипо полу ноги танцующих 

— Мой милый, мой любимый, да ведь ты, оказывается, чудесно танцуешь, — изумленно сказала Пат. 

— Ну, уж чудесно… 

— Конечно. Где ты учился? 

— Это еще Готтфрид меня обучал, — сказал я. 

— В вашей мастерской? 

— Да. И в кафе «Интернациональ». Ведь для этого нам нужны были еще и дамы. Роза, Марион и Валли придали мне окончательный лоск. Боюсь только, что из-за этого у меня неслишком элегантно получается. 

— Напротив. — Ее глаза лучились. — А ведь мы впервые танцуем с тобой, Робби. 

Рядом с нами танцевали русский с испанкой. Он улыбнулся и кивнул нам Испанка была очень бледна. Черные блестящие волосы падали на ее лоб, как два вороньих крыла. Онатанцевала с неподвижным серьезным лицом. Ее запястье охватывал браслет из больших четырехгранных смарагдов. Ей было восемнадцать лет. Скрипач из за стола слетал за нею жадными глазами. 

Мы вернулись к столу. 

— А теперь дай мне сигаретку, — сказала Пат. 

— Уж лучше не надо, — осторожно возразил я 

— Ну только несколько затяжек, Робби Ведь я так давно не курила. — Она взяла сигарету, но скоро отложила ее. — А знаешь, совсем невкусно. Просто невкусно теперь. 

Я засмеялся: — Так всегда бывает, когда от чего-нибудь надолго отказываешься. 

— А ты ведь от меня тоже надолго отказался? — спросила она. 

— Но это только к ядам относится, — возразил я. — Только к водке и к табаку. 

— Люди куда более опасный яд, чем водка и табак, мой милый. 

Я засмеялся: 

— Ты умная девочка, Пат. 

Она облокотилась на стол и поглядела на меня: 

— А ведь по существу ты никогда ко мне серьезно не относился, правда? 

— Я к себе самому никогда серьезно не относился, Пат, — ответил я. 

— И ко мне тоже. Скажи правду. 

— Пожалуй, этого я не знаю. Но к нам обоим вместе я всегда относился страшно серьезно. Это я знаю определенно. 

Она улыбнулась. Антонио пригласил ее на следующий танец. Они вышли на площадку. Я следил за ней во время танца. Она улыбалась мне каждый раз, когда приближалась. Ее серебряные туфельки едва касались пола, ее движения напоминали лань. 

Русский опять танцевал с испанкой. Оба молчали. Его крупное смуглое лицо таило большую нежность. Скрипач попытался было пригласить испанку. Она только покачала головой и ушла на площадку с русским. 

Скрипач сломал сигарету и раскрошил ее длинными костлявыми пальцами. Внезапно мне стало жаль его. Я предложил ему сигарету. Он отказался. 

— Мне нужно беречься, — сказал он отрывисто. 

Я кивнул. 

— А вон тот, — продолжал он, хихикая, и показал на русского, — курит каждый день по пятьдесят штук. 

— Ну что ж, один поступает так, а другой иначе, — заметил я. 

— Пусть она теперь не хочет танцевать со мной, но всё равно она еще мне достанется. 

— Кто? 

— Рита. 

Он придвинулся ближе: 

— Мы с ней дружили. Мы играли вместе. Потом явился этот русский и увлек ее своими разглагольствованиями. Но она опять мне достанется. 

— Для этого вам придется очень постараться, — сказал я. Этот человек мне не нравился. 

Он разразился блеющим смехом: 

— Постараться? Эх вы, невинный херувимчик! Мне нужно только ждать. 

— Ну и ждите. 

— Пятьдесят сигарет, — прошептал он. — Ежедневно. Вчера я видел его рентгеновский снимок. Каверна на каверне. Можно сказать, что уже готов. — Он опять засмеялся. — Сперва у нас с ним всё было одинаково. Можно было перепутать наши рентгеновские снимки. Но видали бы вы, какая разница теперь. Я уже прибавил в весе два фунта. Нет, милейший. Мне нужно только ждать и беречься. Я уже радуюсь предстоящему снимку. Сестра каждый раз показывает мне. Теперь только ждать. Когда его не будет, наступит мояочередь. 

— Что ж, это тоже средство, — сказал я. 

— Тоже средство? — переспросил он. — Это единственное средство, сосунок вы этакий! Если бы я попытался стать ему на пути, я потерял бы все шансы па будущее. Нет, мой милый новичок, мне нужно дружелюбно и спокойно ждать. 

Воздух становился густым и тяжелым. Пат закашлялась. Я заметил, как при этом она испуганно на меня посмотрела, и сделал вид, будто ничего не слышал. Старуха, увешанная жемчугами, сидела тихо, погруженная в себя. Время от времени она взрывалась резким хохотом. Потом опять становилась спокойной и неподвижной. Дама с лицом скелета переругивалась со своим альфонсом. Русский курил одну сигарету за другой. Скрипач давал ему прикуривать. Какая-то девушка внезапно судорожно захлебнулась, поднесла ко рту носовой платок, потом заглянула в него и побледнела. 

Я оглядел зал. Здесь были столики спортсменов, там столики здоровых местных жителей, там сидели французы, там англичане, там голландцы, в речи которых протяжные слоги напоминали о лугах и море; и между ними всеми втиснулась маленькая колония болезни и смерти, лихорадящая, прекрасная и обреченная. "Луга и море, — я поглядел на Пат. — луга и море — пена, песок и купанье… Ах, — думал я, — мои любимый чистый лоб! Мои любимые руки! Моя любимая, ты сама жизнь. и я могу только любить тебя, но не могу спасти".