— Да, — сказал он и посмотрел сумеречным взглядом на испанку. — Здесь у нас в горах особый мир. Он изменяет людей. 

Я кивнул. 

— И болезнь особая, — добавил он задумчиво. — От нее острее чувствуешь жизнь. И иногда люди становятся лучше, чем были. Мистическая болезнь. Она растопляет и смывает шлаки. 

Он поднялся, кивнул мне и подошел к испанке, улыбавшейся ему. 

— Восторженный болтун, не правда ли? — спросил кто-то позади меня. 

Лицо без подбородка. Шишковатый лоб. Беспокойные лихорадочные глаза. 

— Я здесь в гостях, — ответил я. — А вы разве не гость? 

— Вот так он и ловит женщин, — продолжал тот, не слушая. — Да, так он их и ловит. Так и эту малютку поймал. 

Я не отвечал. 

— Кто это? — спросил я Пат, когда он отошел. 

— Музыкант. Скрипач. Он безнадежно влюблен в испанку. Самозабвенно, как все здесь влюбляются. Не она не хочет знать о нем. Она любит русского. 

— Так бы и я поступил на ее месте. 

Пат засмеялась. 

— По-моему, в этого парня можно влюбиться, — сказал я. — Разве ты не находишь? — Нет, — отвечала она. 

— Ты здесь не влюбилась? 

— Не очень. 

— Мне бы это было совершенно безразлично, — сказал я. 

— Замечательное признание. — Пат выпрямилась. — Уж это никак не должно быть тебе безразлично. 

— Да я не в таком смысле. Я даже не могу тебе толком объяснить, как я это понимаю. Не могу хотя бы потому, что я всё еще не знаю, что ты нашла во мне. 

— Пусть уж это будет моей заботой, — ответила она. 

— А ты это знаешь? 

— Не совсем, — ответила она, улыбаясь. — Иначе это не было бы любовью. 

Бутылки, которые принес русский, остались здесь. Я осушил несколько рюмок подряд. Всё вокруг угнетало меня. Неприятно было видеть Пат среди этих больных людей. 

— Тебе здесь не нравится? — спросила она. 

— Не очень. Мне еще нужно привыкнуть. 

— Бедняжка мой, милый… — Она погладила мою руку. 

— Я не бедняжка, когда ты рядом. 

— Разве Рита не прекрасна? 

— Нет, — сказал я. — Ты прекрасней. 

Молодая испанка держала на коленях гитару. Она взяла несколько аккордов. Потом она запела, и казалось, будто над нами парит темная птица. Она пела испанские песни, негромко, сипловатым, ломким голосом больной. И не знаю отчего: то ли от чужих меланхолических напевов, то ли от потрясающего сумеречного голоса девушки, то ли от теней людей, сидевших в креслах и просто на полу, то ли от большого склоненного смуглого лица русского, — но мне внезапно показалось, что всё это лишь рыдающее тихое заклинание судьбы, которая стоит там, позади занавешенных окон, стоит и ждет; что это мольба, крик ужаса, ужаса, возникшего в одиноком противостоянии безмолвно разъедающим силам небытия. 

x x x 

На следующее утро Пат была веселой и озорной. Она всё возилась со своими платьями. 

— Слишком широким стало, слишком широким, — бормотала она, оглядывая себя в зеркале. Потом повернулась ко мне: — Ты взял с собой смокинг, милый? 

— Нет, — сказал я. — Не знал. что он здесь может понадобиться. 

— Тогда сходи к Антонио. Он тебе одолжит. У вас с ним одинаковые фигуры. 

— Он может быть ему самому нужен. 

— Он наденет фрак. — Она закалывала складку. — А потом пойди пройдись на лыжах. Мне нужно повозиться здесь. В твоем присутствии я не могу. 

— Как быть с этим Антонио, — сказал я. — Ведь я же попросту граблю его. Что бы мы делали без него? 

— Он добрый паренек, не правда ли? 

— Да, — ответил я. — Это самое подходящее определение для него — он добрый паренек. 

— Я не знаю, что бы я делала, если бы он не оказался здесь, когда я была одна. 

— Об этом не будем больше думать, — сказал я — Это уже давно прошло. 

— Да, — она поцеловала меня. — Теперь пойди побегай на лыжах. 

Антонио ждал меня. 

— Я и сам догадался, что у вас нет с собой смокинга, — сказал он. — Примерьте-ка эту курточку. 

Смокинг был узковат, но в общем подошел. Антонио, удовлетворенно посвистывая, вытащил весь костюм. 

— Завтра будет очень весело, — заявил он. — К счастью, вечером в конторе дежурит маленькая секретарша. Старуха Рексрот не выпустила бы нас. Ведь официально всё это запрещено. Но неофициально… мы, разумеется, уже не дети. 

Мы отправились на лыжную прогулку. Я успел уже обучиться, и нам теперь не нужно было ходить на учебное поле. По пути мы встретили мужчину с бриллиантовыми кольцами на руках, в полосатых брюках и с пышным бантом на шее, как у художников. 

— Комичные особы попадаются здесь, — сказал я. 

Антонио засмеялся: 

— Это важный человек. Сопроводитель трупов. 

— Что? — спросил я изумленно. 

— Сопроводитель трупов, — повторил Антонио. — Ведь здесь больные со всего света. Особенно много из Южной Америки. А там семьи чаще всего хотят хоронить своих близких у себя на родине. И вот такой сопроводитель за весьма приличное вознаграждение доставляет их тела куда следует в цинковых гробах Благодаря своему занятию эти люди становятся состоятельными и много путешествуют. Вот этот, например, на службе у смерти сделался настоящим денди, как видите. 

Мы еще некоторое время шли в гору, потом стали на лыжи и понеслись. Белые холмы то поднимались, то опускались, а сзади нас мчался с лаем, то и дело окунаясь по грудь в снег, Билли, похожий на красно-коричневый мяч. Теперь он опять ко мне привык, хотя часто по пути вдруг поворачивал и с откинутыми ушами стремительно мчался назад в санаторий. 

Я разучивал поворот «Христиания», и каждый раз, когда я скользил вниз по откосу и, готовясь к рывку, расслаблял тело, я думал "Вот если теперь удастся и я не упаду, Пат выздоровеет". Ветер свистел мне в лицо, снег был тяжелым и вязким, но я каждый раз поднимался снова, отыскивал всё более крутые спуски, все более трудные участки, и, когда снова и снова мне удавалось повернуть не падая, я думал: "Она спасена". Знал, что это глупо, и все же радовался, радовался впервые за долгое время. 

x x x 

В субботу вечером состоялся массовый тайный выход. По заказу Антонио несколько ниже по склону в стороне от санатория были приготовлены сани. Сам он, весело распевая, скатывался вниз с откоса в лакированных полуботинках и открытом пальто, из-под которого сверкала белая манишка.