— До свидания, до свидания! — Потом она вернулась и разрыдалась. 

У всех вокруг были смущенные лица. 

— Алло! — крикнул Антонио. — Кто плачет на вокзале, должен платить штраф. Это старый закон санатория. Штраф в пользу кассы на расходы по следующему празднику. 

Он широким жестом протянул к ней руку. Все опять засмеялись. Девушка тоже улыбнулась сквозь слёзы и достала из кармана пальто потертое портмоне. 

Мне стало очень тоскливо. На этих лицах вокруг я видел не смех, а судорожное, мучительное веселье; они гримасничали. 

— Пойдем, — сказал я Пат и крепко взял ее под руку. 

Мы молча прошли по деревенской улице. В ближайшей кондитерской я купил коробку конфет. 

— Это жареный миндаль, — сказал я, протягивая ей сверток. — Ты ведь любишь его, не правда ли? 

— Робби, — сказала Пат, и у нее задрожали губы. 

— Минутку, — ответил я и быстро вошел в цветочный магазин, находившийся рядом. Уже несколько успокоившись, я вышел оттуда с букетом роз. 

— Робби, — сказала Пат. 

Моя ухмылка была довольно жалкой: 

— На старости лет я еще стану галантным кавалером. 

Не знаю, что с нами внезапно приключилось. Вероятно, причиной всему был этот проклятый только что отошедший поезд. Словно нависла свинцовая тень, словно серый ветер пронесся, срывая всё, что с таким трудом хотелось удержать… Разве не оказались мы внезапно лишь заблудившимися детьми, которые не знали, куда идти, и очень старались держаться храбро? 

— Пойдем поскорей выпьем что-нибудь, — сказал я. 

Она кивнула. Мы зашли в ближайшее кафе и сели у пустого столика возле окна. 

— Чего бы ты хотела, Пат? 

— Рому, — сказала она и поглядела на меня. 

— Рому, — повторил я и отыскал под столом ее руку. Она крепко стиснула мою. 

Нам принесли ром. Это был «Баккарди» с лимоном. 

— За твое здоровье, милый, — сказала Пат и подняла бокал. 

— Мой добрый старый дружище! — сказал я. 

Мы посидели еще немного. 

— А странно ведь иногда бывает? — сказала Пат. 

— Да. Бывает. Но потом всё опять проходит. 

Она кивнула. Мы пошли дальше, тесно прижавшись друг к другу. Усталые, потные лошади протопали мимо, волоча сани. Прошли утомленные загорелые лыжники в бело-красных свитерах — это была хоккейная команда, воплощение шумливой жизни. 

— Как ты себя чувствуешь, Пат? — спросил я. 

— Хорошо, Робби. 

— Нам ведь всё нипочем, не правда ли? 

— Конечно, милый. — Она прижала мою руку к себе. 

Улица опустела. Закат розовым одеялом укрывал заснеженные горы. 

— Пат, — сказал я, — а ведь ты еще не знаешь, что у нас куча денег. Кестер прислал. 

Она остановилась: 

— Вот это чудесно, Робби. Значит, мы сможем еще разок по-настоящему кутнуть. 

— Само собой разумеется, — сказал я, — и столько раз, сколько захотим. 

— Тогда мы в субботу пойдем в курзал. Там будет последний большой бал этого года. 

— Но ведь тебе же нельзя выходить по вечерам. 

— Да это нельзя большинству из тех, кто здесь, но всё же они выходят. 

Я нахмурился, сомневаясь. 

— Робби, — сказала Пат. — Пока тебя здесь не было, я выполняла всё, что мне было предписано. Я была перепуганной пленницей рецептов, ничем больше. И ведь всё это не помогло. Мне стало хуже. Не прерывай меня, я знаю, что ты скажешь. Я знаю также, чем всё это кончится. Но то время, что у меня еще осталось, то время, пока мы вместе с тобой, — позволь мне делать всё, что я хочу. 

На ее лице лежал красноватый отсвет заходящего солнца. Взгляд был серьезным, спокойным и очень нежным. "О чем это мы говорим? — подумал я. И во рту у меня пересохло. — Ведь это же невероятно, что мы вот так стоим здесь и разговариваем о том, чего не может и не должно быть. Ведь это Пат произносит эти слова — так небрежно, почти без грусти, словно ничего уж нельзя предпринять, словно у нас не осталось и самого жалкого обрывка обманчивой надежды. Ведь это же Пат — почти ребенок, которого я долженоберегать, Пат, внезапно ставшая такой далекой и обреченной, причастной тому безыменному, что кроется за пределами жизни". 

— Ты не должна так говорить, — пробормотал я наконец. — Я думаю, что мы, пожалуй, сначала спросим об этом врача. 

— Мы никого и никогда больше не будем ни о чем спрашивать. — Она тряхнула своей прекрасной маленькой головкой, на меня глядели любимые глаза. — Я не хочу больше ни о чем узнавать. Теперь я хочу быть только счастливой. 

x x x 

Вечером в коридорах санатория была суета; все шушукались, бегали взад и вперед. Пришел Антонио и передал приглашение. Должна была состояться вечеринка в комнате одного русского. 

— Ты считаешь удобным, что я так запросто пойду с тобой? — спросил я. 

— Почему же нет? — возразила Пат. 

— Здесь принято многое, что в иных местах неприемлемо, — сказал, улыбаясь, Антонио. 

Русский был пожилым человеком со смуглым лицом. Он занимал две комнаты, устланные коврами. На сундуке стояли бутылки с водкой. В комнатах был полумрак. Горели только свечи. Среди гостей была очень красивая молодая испанка. Оказывается, праздновали день ее рождения. Очень своеобразное настроение царило в этих озаренных мерцающим светом комнатах. Полумраком и необычным побратимством собравшихся здесь людей, которых соединила одна судьба, они напоминали фронтовой блиндаж. 

— Что бы вы хотели выпить? — спросил меня русский. Его глубокий, густой голос звучал очень тепло. 

— Всё, что предложите. 

Он принес бутылку коньяка и графин с водкой. 

— Вы здоровы? — спросил он. 

— Да, — ответил я смущенно. 

Он протянул мне папиросы. Мы выпили. 

— Вам, конечно, многое здесь кажется странным? — спросил он. 

— Не очень, — ответил я. — Я не привык к нормальной жизни.