— Тебе удалось? — спросила она. 

— Пока еще нет, но в ближайшие дни я добьюсь. 

— Жаль. — Она опрокинула шахматные фигуры и встала. 

— Что будем делать? — спросил я — Пойдем в бар? 

— Мы по вечерам часто играем в карты, — сказал Антонио. — Скоро задует фен 

— это уже ощущается. В такое время карты — самое подходящее. 

— Ты играешь в карты, Пат? — удивился я. — Какие же ты знаешь игры? Подкидного дурака или пасьянс? 

— Покер, милый, — заявила Пат. 

Я рассмеялся. 

— Нет, право же, она умеет, — сказал Антонио. — Только она слишком отчаянная. Неимоверно блефует. 

— Я тоже, — возразил я. — Значит, нужно испробовать хоть разок. 

Мы забрались в угол и начали играть Пат неплохо разбиралась в покере. Она действительно блефовала так, что можно было только диву даваться. Час спустя Антонио показал на окно. Шел снег. Медленно, словно колеблясь, большие хлопья падали почти вертикально 

— Совсем безветренно, — сказал Антонио. — Значит, будет много снега. 

— Где сейчас может быть Кестер? — спросила Пат. 

— Он уже проехал главный перевал, — ответил я. 

На мгновение я отчетливо увидел перед собою «Карла» и Кестера, который вел его сквозь белую, снежную ночь. И внезапно мне показалось невероятным, что я сижу здесь, что Кестер где-то в пути, что Пат рядом со мной. Она смотрела на меня со счастливой улыбкой, ее рука с картами спокойно лежала на столе. 

— Твой ход, Робби. 

Пушечный снаряд пробрался через весь зал, остановился у нашего стола и добродушно заглядывал в карты. Вероятно, его жена уже уснула, и он искал собеседника. Я положил карты, злобно посмотрел на него и таращился, пока он не ушел. 

— Ты не очень любезен, — весело сказала Пат. 

— Нет, я не хочу быть любезным, — возразил я. 

Потом мы еще зашли в бар и выпили пару коктейлей, а затем Пат нужно было отправляться спать. Я попрощался с ней в ресторане. Она медленно поднялась по лестнице, остановилась и оглянулась перед тем, как свернуть в коридор. Я подождал некоторое время и зашел в контору, чтобы получить ключ от своей комнаты. Маленькая секретарша улыбалась. 

— Семьдесят восьмой номер, — сказала она. 

Это было рядом с комнатой Пат. 

— Неужели по указанию мадмуазель Рексрот? — спросил я. 

— Нет. Мадмуазель Рексрот ушла в молитвенный дом, — ответила она. 

— Молитвенные дома и вправду иногда приносят благодать, — сказал я и быстро поднялся наверх. Мои вещи были уже распакованы. Через полчаса я постучал в боковую дверь, которая вела в соседнюю комнату. 

— Кто там? — крикнула Пат. 

— Полиция нравов, — ответил я. 

Ключ щелкнул, и дверь распахнулась. 

— Робби, ты? — пробормотала изумленная Пат. 

— Да, это я — победитель мадмуазель Рексрот и владелец коньяка и «порто-ронко». — Обе бутылки я вытащил из кармана своего халата. — А теперь отвечай немедленно: сколько мужчин уже здесь побывало? 

— Никого, кроме одной футбольной команды и одного оркестра филармонии, — смеясь, заявила Пат. — Ах, милый, теперь опять наступили прежние времена. 

x x x 

Она заснула на моем плече. Я еще долго не засыпал. В углу комнаты горела маленькая лампа. Снежные хлопья тихо ударялись в окно, и казалось, что время остановилось в этом зыбком золотисто-коричневом полумраке. В комнате было очень тепло. Изредка потрескивали трубы центрального отопления. Пат во сне пошевелилась, и одеяло, шурша, медленно соскользнуло на пол. "Ах, — думал я, — какая бронзовая мерцающая кожа! Какое чудо эти тонкие колени! И нежная тайна груди! — Я ощущал ее волосы на моем плече и губами чувствовал биение пульса в ее руке. — И ты должна умереть? Ты не можешь умереть. Ведь ты — это счастье*. 

Осторожно я опять натянул одеяло. Пат что-то про бормотала во сне, замолкла и, не просыпаясь, медленно обняла меня за шею. 

XXVII 

Все последующие дни непрерывно шел снег. У Пат повысилась температура, и она должна была оставаться в постели. Многие в этом доме температурили. 

— Это из-за погоды, — говорил Антонио. — Слишком тепло, и дует фен. Настоящая погода для лихорадки. 

— Милый, да выйди ты прогуляться, — сказала Пат. — Ты умеешь ходить на лыжах? 

— Нет, где бы я мог научиться? Ведь я никогда не бывал в горах. 

— Антонио тебя научит. Ему это нравится, и он к тебе хорошо относится. 

— Мне приятнее оставаться здесь. 

Она приподнялась и села в постели. Ночная сорочка соскользнула с плеч. Проклятье! какими худенькими стали ее плечи! Проклятье! какой тонкой стала шея! 

— Робби, — сказала она. — Сделай это для меня. Мне не нравится, что ты сидишь всё время здесь, у больничной постели. Вчера и позавчера; это уж больше чем слишком. 

— А мне нравится здесь сидеть, — ответил я. — Не имею никакого желания бродить по снегу. 

Она дышала громко, и я слышал неравномерный шум ее дыхания. 

— В этом деле у меня больше опыта, чем у тебя, — сказала она и облокотилась на подушку. — Так лучше для нас обоих. Ты сам потом в этом убедишься. — Она с трудом улыбнулась. — Сегодня после обеда или вечером ты еще сможешь достаточно здесь насидеться. Но по утрам это меня беспокоит, милый. По утрам, когда температура, всегда выглядишь ужасно. А вечером всё по-другому. Я поверхностная и глупая — я не хочу быть некрасивой, когда ты на меня смотришь. 

— Однако, Пат… — Я поднялся. — Ладно, я выйду ненадолго с Антонио. К обеду буду опять здесь. Будем надеяться, что я не переломаю себе кости на этих досках, которые называются лыжами. 

— Ты скоро научишься, милый. — Ее лицо утратило выражение тревожной напряженности. — Ты очень скоро будешь чудесно ходить на лыжах. 

— И ты хочешь, чтобы я поскорее чудесно отсюда убрался, — сказал я и поцеловал ее. Ее руки были влажны и горячи, а губы сухи и воспалены. 

x x x 

Антонио жил на третьем этаже. Он одолжил мне пару ботинок и лыжи. Они подошли мне, так как мы были одинакового роста. Мы отправились на учебную поляну, неподалеку от деревни. По дороге Антонио испытующе поглядел на меня.