Мы подождали, пока они прошли. 

— И вот такие, конечно, живут, — сказал я. — Живут и здоровы до мозга костей. Эх, до чего же всё омерзительно. 

— Ты говорил с главным врачом? — спросил Кестер. 

— Да. Его объяснения были очень туманны, со множеством оговорок. Но вывод ясен — наступило ухудшение. Впрочем, он утверждает, что стало лучше. 

— Не понимаю. 

— Он утверждает, что, если бы она оставалась внизу, давно уже не было бы никакой надежды. А здесь процесс развивается медленнее. Вот это он и называет улучшением. 

Кестер чертил каблуками по слежавшемуся снегу. Потом он поднял голову: 

— Значит, у него есть надежда? 

— Врач всегда надеется, такова уж его профессия. Но у меня очень мало осталось надежд. Я спросил его, сделал ли он вдувание, он сказал, что сейчас уже нельзя. Ей уже делали несколько лет тому назад. Теперь поражены оба легких. Эх, будь всё проклято, Отто! 

Старуха в стоптанных галошах остановилась перед нашей скамьей. У нее было синее тощее лицо и потухшие глаза графитного цвета, казавшиеся слепыми. Шея была обернута старомодным боа из перьев. Она медленно подняла лорнетку и поглядела на нас. Потом побрела дальше. 

— Отвратительное привидение. 

— Что он еще говорил? — спросил Кестер. 

— Он объяснял мне вероятные причины заболевания. У него было много пациентов такого же возраста. Всё это, мол, последствия войны. Недоедание в детские и юношеские годы. Но какое мне дело до всего этого? Она должна выздороветь. — Я поглядел на Кестера. — Разумеется, врач сказал мне, что видел много чудес. Что именно при этом заболевании процесс иногда внезапно прекращается, начинается обызвествление, и тогда выздоравливают даже в самых безнадежных случаях. Жаффе говорил то же самое. Но я не верю в чудеса. 

Кестер не отвечал. Мы продолжали молча сидеть рядом. О чем мы еще могли говорить? Мы слишком многое испытали вместе, чтобы стараться утешать друг друга. 

— Она не должна ничего замечать, Робби, — сказал наконец Кестер. 

— Разумеется, — отвечал я. 

Я ни о чем не думал; я даже не чувствовал отчаяния, я совершенно отупел. Всё во мне было серым и мертвым. 

Мы сидели, ожидая Пат. 

— Вот она, — сказал Кестер. 

— Да, — сказал я и встал. 

— Алло? — Пат подошла к нам. Она слегка пошатывалась и смеялась. — Я немного пьяна. От солнца. Каждый раз, как полежу на солнце, я качаюсь, точно старый моряк. 

Я поглядел на нее, и вдруг все изменилось. Я не верил больше врачу; я верил в чудо. Она была здесь, она жила, она стояла рядом со мной и смеялась, — перед этим отступало всё остальное. 

— Какие у вас физиономии! — сказала Пат. 

— Городские физиономии, которые здесь совсем неуместны, — ответил Кестер. — Мы никак не можем привыкнуть к солнцу. 

Она засмеялась. 

— У меня сегодня хороший день. Нет температуры, и мне разрешили выходить. Пойдем в деревню и выпьем аперитив. 

— Разумеется. 

— Пошли. 

— А не поехать ли нам в санях? — спросил Кестер. 

— Я достаточно окрепла, — сказала Пат. 

— Я это знаю, — ответил Кестер. — Но я еще никогда в жизни не ездил в санях. Мне бы хотелось попробовать. 

Мы подозвали извозчика и поехали вниз по спиральной горной дороге, в деревню. Мы остановились перед кафе с маленькой, залитой солнцем террасой. Там сидело много людей, и среди них я узнал некоторых обитателей санатория. Итальянец из бара был тоже здесь. Его звали Антонио, он подошел к нашему столу, чтобы поздороваться с Пат. Он рассказал, как несколько шутников прошлой ночью перетащили одного спавшего пациента вместе с кроватью из его палаты в палату одной дряхлой учительницы. 

— Зачем они это сделали? — спросил я. 

— Он уже выздоровел и в ближайшие дни уезжает, — ответил Антонио. — В этих случаях здесь всегда устраивают такие штуки. 

— Это пресловутый юмор висельников, которым пробавляются остающиеся, — добавила Пат. 

— Да, здесь впадают в детство, — заметил Антонио извиняющимся тоном. 

"Выздоровел, — подумал я. — Вот кто-то выздоровел и уезжает обратно". 

— Что бы ты хотела выпить, Пат? — спросил я. 

— Рюмку мартини, сухого мартини. 

Включили радио. Венские вальсы. Они взвивались в теплом солнечном воздухе, словно полотнища легких светлых знамен. Кельнер принес нам мартини. Рюмки были холодными, они искрились росинками в лучах солнца. 

— Хорошо вот так посидеть, не правда ли? — спросила Пат. 

— Великолепно, — ответил я. 

— Но иногда это бывает невыносимо, — сказала она. 

x x x 

Мы остались до обеда. Пат очень хотела этого. Всё последнее время она вынуждена была оставаться в санатории и сегодня впервые вышла. Она сказала, что почувствует себя вдвойне здоровой, если сможет пообедать в деревне. Антонио обедал с нами. Потом мы опять поехали на гору, и Пат ушла к себе в комнату. Ей полагалось два часа полежать. Мы с Кестером выкатили «Карла» из гаража и осмотрели его. Нужно было сменить две сломанные рессорные пластины. У владельца гаража были инструменты, и мы принялись за работу. Потом мы подлили масла и смазали шасси. Покончив со всем этим, мы выкатили его наружу. Он стоял на снегу, забрызганный грязью, с обвисшими крыльями — лопоухий. 

— Может, помоем его? — спросил я. 

— Нет, в дороге нельзя, он этого не любит, — сказал Кестер. 

Подошла Пат. Она выспалась и посвежела. Собака кружилась у ее ног. 

— Билли! — окликнул я. 

Пес замер, но глядел не слишком дружелюбно. Он не узнал меня. И очень смутился, когда Пат указала ему на меня. 

— Ладно, — сказал я. — Слава богу, что у людей память лучше. Где же это он был вчера? 

Пат засмеялась: 

— Он всё время пролежал под кроватью. Он очень ревнует, когда ко мне кто-нибудь приходит. И всегда от раздражения куда-нибудь прячется. 

— Ты отлично выглядишь, — сказал я. 

Она посмотрела на меня счастливым взглядом. Потом подошла к "Карлу": 

— Мне бы хотелось опять разок посидеть здесь и немножко прокатиться. 

— Конечно, — сказал я. — Как ты думаешь, Отто?