— Его там нет, — сказал он. 

Я встал, окинул взглядом зал. Кестер был прав. 

— Думаешь, он узнал меня? — спросил я. 

Кестер пожал плечами. Только теперь он почувствовал, что на нем бумажная шапка, и смахнул ее. 

— Не понимаю, — сказал я. — Я был в туалете не более одной-двух минут. 

— Более четверти часа. — Что?.. — Я снова посмотрел в сторону столика. — Остальные тоже ушли. С ними была девушка, ее тоже нет. Если бы он меня узнал, он бы наверняка исчез один. 

Кестер подозвал кельнера: 

— Здесь есть еще второй выход? 

— Да, с другой стороны есть выход на Гарденбергштрассе. 

Кестер достал монету и дал ее кельнеру. 

— Пойдем, — сказал он. 

— Жаль, — сказала блондинка за соседним столиком. — Такие солидные кавалеры. 

Мы вышли. Ветер ударил нам в лицо. После душного угара кафе он показался нам ледяным. 

— Иди домой, — сказал Кестер. 

— Их было несколько, — ответил я и сел рядом с ним. 

Машина рванулась с места. Мы изъездили все улицы в районе кафе, всё больше удаляясь от него, но не нашли никого. Наконец Кестер остановился. 

— Улизнул, — сказал он. — Но это ничего. Теперь он нам попадется рано или поздно. 

— Отто, — сказал я. — Надо бросить это дело. 

Он посмотрел на меня. 

— Готтфрид мертв, — сказал я и сам удивился своим словам. — От этого он не воскреснет… 

Кестер всё еще смотрел на меня. 

— Робби, — медленно заговорил он, — не помню, скольких я убил. Но помню, как я сбил молодого английского летчика. У него заело патрон, задержка в подаче, и он ничегоне мог сделать. Я был со своим пулеметом в нескольких метрах от него и ясно видел испуганное детское лицо с глазами, полными страха; потом выяснилось, что это был его первый боевой вылет и ему едва исполнилось восемнадцать лет. И в это испуганное, беспомощное и красивое лицо ребенка я всадил почти в упор пулеметную очередь. Его череп лопнул, как куриное яйцо. Я не знал этого паренька, и он мне ничего плохого не сделал. Я долго не мог успокоиться, гораздо дольше, чем в других случаях. С трудом заглушил совесть, сказав себе: "Война есть война!" Но, говорю тебе, если я не прикончу подлеца, убившего Готтфрида, пристрелившего его без всякой причины, как собаку, значит эта история с англичанином была страшным преступлением. Понимаешь ты это? — Да, — сказал я. 

— А теперь иди домой. Я хочу довести дело до конца. Это как стена. Не могу идти дальше, пока не свалю ее. 

— Я не пойду домой, Отто. Уж если так, останемся вместе. 

— Ерунда, — нетерпеливо сказал он. — Ты мне не нужен. — Он поднял руку, заметив, что я хочу возразить. — Я его не прозеваю! Найду его одного, без остальных! Совсем одного! Не бойся. 

Он столкнул меня с сиденья и тут же умчался. Я знал — ничто не сможет его удержать. Я знал также, почему он меня не взял с собой. Из-за Пат. Готтфрида он бы не прогнал. 

x x x 

Я пошел к Альфонсу. Теперь я мог говорить только с ним. Хотелось посоветоваться, можно ли что-нибудь предпринять. Но Альфонса я не застал. Заспанная девушка сообщила мне, что час назад он ушел на собрание. Я сел за столик и стал ждать. 

В трактире было пусто. Над пивной стойкой горела маленькая лампочка. Девушка снова уселась и заснула. Я думал об Отто и Готтфриде и смотрел из окна на улицу, освещенную полной луной, медленно поднимавшейся над крышами, я думал о могиле с черным деревянным крестом и стальной каской и вдруг заметил, что плачу. Я смахнул слёзы. 

Вскоре послышались быстрые тихие шаги. Альфонс вошел с черного хода. Его лицо блестело от пота. 

— Это я, Альфонс! 

— Иди сюда, скорее! — сказал он. 

Я последовал за ним в комнату справа за стойкой. Альфонс подошел к шкафу и достал из него два старых санитарных пакета времен войны. 

— Можешь сделать перевязку? — спросил он, осторожно стягивая штаны. 

У него была рваная рана на бедре. 

— Похоже на касательное ранение, — сказал я. 

— Так и есть, — буркнул Альфонс. — Давай перевязывай! 

— Альфонс, — сказал я, выпрямляясь. — Где Отто? 

— Откуда мне знать, где Отто, — пробормотал он, выжимая из раны кровь. — Вы не были вместе? 

— Нет. 

— Ты его не видел? 

— И не думал. Разверни второй пакет и наложи его сверху. Это только царапина. 

Занятый своей раной, он продолжал бормотать. 

— Альфонс, — сказал я, — мы видели его… того, который убил Готтфрида… ты ведь знаешь… мы видели его сегодня вечером. Отто выслеживает его. 

— Что? Отто? — Альфонс насторожился. — Где же он? Теперь это уже ни к чему! Пусть убирается оттуда! 

— Он не уйдет. 

Альфонс отбросил ножницы: 

— Поезжай туда! Ты знаешь, где он? Пускай убирается. Скажи ему, что за Готтфрида я расквитался. Я знал об этом раньше вас! Сам видишь, что я ранен! Он стрелял, но я сбилего руку. А потом стрелял я. Где Отто? 

— Где-то в районе Менкештрассе. 

— Слава богу. Там он уже давно не живет. Но всё равно, убери оттуда Отто. 

Я подошел к телефону и вызвал стоянку такси, где обычно находился Густав. Он оказался на месте. 

— Густав, — сказал я, — можешь подъехать на угол Визенштрассе и площади Бельвю? Только поскорее! Я жду. 

— Буду через десять минут. 

Я повесил трубку и вернулся к Альфонсу. Он надевал другие брюки. 

— А я и не знал, что вы разъезжаете по городу, — сказал он. Его лицо всё еще было в испарине. — Лучше бы сидели где-нибудь. Для алиби. А вдруг вас спросят. Никогда нельзя знать… 

— Подумай лучше о себе, — сказал я. 

— А мне-то что! — Он говорил быстрее, чем обычно. — Я был с ним наедине. Поджидал в комнате. Этакая жилая беседка. Кругом ни души. К тому же, вынужденная оборона. Он выстрелил, как только переступил через порог. Мне и не надо алиби. А захочу — буду иметь Целых десять. 

Он смотрел на меня, сидя на стуле и обратив ко мне широкое мокрое лицо. Его волосы слиплись, крупный рот искривился, а взгляд стал почти невыносимым — столько обнаженной и безнадежной муки, боли и любви было в его глазах. 

— Теперь Готтфрид успокоится, — сказал он тихо и хрипло. — До сих пор мне всё казалось, что ему неспокойно.