— Бар? Разве бывают бары, открытые средь бела дня? 

— Я знаю один, — ответил я. — И там вполне спокойно. Если вы не возражаете… 

— Ну что ж, для разнообразия… 

Я посмотрел на нее. В это мгновенье я не мог понять, что она имеет в виду. Я не имею ничего против иронии, если она не направлена против меня. Но совесть у меня была нечиста. 

— Итак, пойдем, — сказала она. 

Я подозвал кельнера, — Три большие рюмки коньяку! — заорал этот чертов филин таким голосом, словно предъявлял счет посетителю, уже находившемуся в могиле. — Три марки тридцать. 

Девушка обернулась: 

— Три рюмки коньяку за три минуты? Довольно резвый темп. 

— Две я выпил еще вчера. 

— Какой лжец! — прошипела атлетическая особа мне вслед. Она слишком долго молчала. 

Я повернулся и поклонился: 

— Счастливого рождества, сударыня! — и быстро ушел. 

— У вас была ссора? — спросила девушка на улице. 

— Ничего особенного. Просто я произвожу неблагоприятное впечатление на солидных дам. 

— Я тоже, — ответила она. 

Я поглядел на нее. Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет. 

x x x 

В баре я почувствовал твердую почву под ногами. Когда мы вошли, бармен Фред стоял за стойкой и протирал большие рюмки для коньяка. Он поздоровался со мною так, словно видел впервые и словно это не он третьего дня тащил меня домой. У него была отличная школа и огромный опыт. 

В зале было пусто. Только за одним столиком сидел, как обычно, Валентин Гаузер. Его я знал еще со времен войны; мы были в одной роте. Однажды он под ураганным огнем принес мне на передовую письмо; он думал, что оно от моей матери. Он знал, что я очень жду письма, так как матери должны были делать операцию. Но он ошибся. Это была рекламная листовка о подшлемниках из крапивной ткани. На обратном пути его ранило в ногу. 

Вскоре после войны Валентин получил наследство. С тех пор он его пропивал… Он утверждал, что обязан торжественно отмечать свое счастье — то, что он уцелел на войне. И его не смущало, что с тех пор прошло уже несколько лет. Он заявлял, что такое счастье невозможно переоценить: сколько ни празднуй, всё мало. Он был одним из тех, ктонеобычайно остро помнил войну. Всё мы уже многое забыли, а он помнил каждый день и каждый час. 

Я заметил, что он уже много выпил. Он сидел в углу, погруженный в себя, от всего отрешенный. Я поднял руку: 

— Салют, Валентин. Он очнулся и кивнул: 

— Салют, Робби. 

Мы сели за столик в углу. Подошел бармен. 

— Что бы вы хотели выпить? — спросил я девушку. 

— Пожалуй, рюмку мартини, — ответила она, — сухого мартини. 

— В этом Фред специалист, — заявил я. Фред позволил себе улыбнуться. 

— Мне как обычно, — сказал я. 

В баре было прохладно и полутемно. Пахло пролитым джином и коньяком. Это был терпкий запах, напоминавший аромат можжевельника и хлеба. С потолка свисала деревяннаямодель парусника. Стена за стойкой была обита медью. Мягкий свет одинокой лампы отбрасывал на нее красные блики, словно там отражалось подземное пламя. В зале горели только две маленькие лампы в кованых бра — одна над столиком Валентина, другая над нашим. Желтые пергаментные абажуры на них были сделаны из старых географических карт, казалось — это узкие светящиеся ломти мира. 

Я был несколько смущен и не знал, с чего начинать разговор. Ведь я вообще не знал эту девушку и, чем дольше глядел на нее, тем более чуждой она мне казалась. Прошло уже много времени с тех пор, как я был вот так вдвоем с женщиной, у меня не было опыта. Я привык общаться с мужчинами. В кафе мне было не по себе, оттого что там слишком шумно, а теперь я внезапно ощутил, что здесь слишком тихо. Из-за этой тишины вокруг каждое слово приобретало особый вес, трудно было говорить непринужденно. Мне захотелось вдруг снова вернуться в кафе. 

Фред принес бокалы. Мы выпили. Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку. Я выпил бокал и сразу же протянул его Фреду. 

— Вам нравится здесь? — спросил я. 

Девушка кивнула. — Ведь здесь лучше, чем в кондитерской? 

— Я ненавижу кондитерские, — сказала она. 

— Так зачем же нужно было встретиться именно там? — спросил я удивленно. 

— Не знаю. — Она сняла шапочку. — Просто я ничего другого не придумала. 

— Тем лучше, что вам здесь нравится. Мы здесь часто бываем. По вечерам эта лавочка становится для нас чем-то вроде родного дома. 

Она засмеялась: 

— А ведь это, пожалуй, печально? 

— Нет, — сказал я. — Это в духе времени. Фред принес мне второй бокал. И рядом с ним он положил на стол зеленую гаванну: 

— От господина Гаузера. 

Валентин кивнул мне из своего угла и поднял бокал. 

— Тридцать первое июля семнадцатого года, Робби, — пробасил он. 

Я кивнул ему в ответ и тоже поднял бокал. Он обязательно должен был пить с кем-нибудь. Мне случалось по вечерам замечать, как он выпивал где-нибудь в сельском трактире, обращаясь к луне или к кусту сирени. При этом он вспоминал один из тех дней в окопах, когда особенно тяжело приходилось, и был благодарен за то, что он здесь и может вот так сидеть. 

— Это мой друг, — сказал я девушке. — Товарищ по фронту. Он единственный человек из всех, кого я знаю, который сумел из большого несчастья создать для себя маленькое счастье. Он не знает, что ему делать со своей жизнью, и поэтому просто радуется тому, что всё еще жив. 

Она задумчиво взглянула на меня. Косой луч света упал на ее лоб и рот. 

— Это я отлично понимаю, — сказала она. 

Я посмотрел на нее: 

— Этого вам не понять. Вы слишком молоды. 

Она улыбнулась. Легкой улыбкой — только глазами. Ее лицо при этом почти не изменилось, только посветлело, озарилось изнутри. 

— Слишком молода? — сказала она. — Это не то слово. Я нахожу, что нельзя быть слишком молодой. Только старой можно быть слишком. 

Я помолчал несколько мгновений. — На это можно многое возразить, — ответил я и кивнул Фреду, чтобы он принес мне еще чего-нибудь.