Она рассмеялась. 

— Где ты, Робби? В конторе? 

— Нет, я сижу на столе у фрау Залевски. Как ты поживаешь? 

— Хорошо, милый. 

— Ты встала? 

— Да. Сижу в белом купальном халате на подоконнике в своей комнате. За окном идет снег. 

Вдруг я ясно увидел ее. Я видел кружение снежных хлопьев, темную точеную головку, прямые, чуть согнутые плечи, бронзовую кожу. 

— Господи, Пат! — сказал я. — Проклятые деньги! Я бы тут же сел в самолет и вечером был бы у тебя. — О дорогой мой… 

Она замолчала. Я слышал тихие шорохи и гудение провода. 

— Ты еще слушаешь, Пат? 

— Да, Робби. Но не надо говорить таких вещей. У меня совсем закружилась голова. 

— И у меня здорово кружится голова, — сказал я. — Расскажи, что ты там делаешь наверху. 

Она заговорила, но скоро я перестал вникать в смысл слов и слушал только ее голос. Я сидел в темной передней под кабаньей головой, из кухни доносился запах бобов. Вдруг мне почудилось, будто распахнулась дверь и меня обдала волна тепла и блеска, нежная, переливчатая, полная грез, тоски и молодости. Я уперся ногами в перекладину стола, прижал ладонь к щеке, смотрел на кабанью голову, на открытую дверь кухни и не замечал всего этого, — вокруг было лето, ветер, вечер над пшеничным полем и зеленый свет лесных дорожек. Голос умолк. Я глубоко дышал. 

— Как хорошо говорить с тобой, Пат. А что ты делаешь сегодня вечером? 

— Сегодня у нас маленький праздник. Он начинается в восемь. Я как раз одеваюсь, чтобы пойти. 

— Что ты наденешь? Серебряное платье? 

— Да, Робби. Серебряное платье, в котором ты нес меня по коридору. 

— А с кем ты идешь? 

— Ни с кем. Вечер будет в санатории. Внизу, в холле. Тут все знают друг друга. 

— Тебе, должно быть, трудно сохранять мне верность, — сказал я. — Особенно в серебряном платье. 

Она рассмеялась: 

— Только не в этом платье. У меня с ним связаны кое-какие воспоминания. 

— У меня тоже. Я видел, какое оно производит впечатление. Впрочем, я не так уж любопытен. Ты можешь мне изменить, только я не хочу об этом знать. Потом, когда вернешься, будем считать, что это тебе приснилось, позабыто и прошло. 

— Ах, Робби, — проговорила она медленно и глухо. — Не могу я тебе изменить. Я слишком много думаю о тебе. Ты не знаешь, какая здесь жизнь. Сверкающая, прекрасная тюрьма. Стараюсь отвлечься как могу, вот и всё. Вспоминая твою комнату, я просто не знаю, что делать. Тогда я иду на вокзал и смотрю на поезда, прибывающие снизу, вхожу в вагоны или делаю вид, будто встречаю кого-то. Так мне кажется, что я ближе к тебе. 

Я крепко сжал губы. Никогда еще она не говорила со мной так. Она всегда была застенчива, и ее привязанность проявлялась скорее в жестах или взглядах, чем в словах. 

— Я постараюсь приехать к тебе, Пат, — сказал я. 

— Правда, Робби? 

— Да, может быть в конце января. 

Я знал, что это вряд ли будет возможно: в конце февраля надо было снова платить за санаторий. Но я сказал это, чтобы подбодрить ее. Потом я мог бы без особого труда оттягивать свой приезд до того времени, когда она поправится и сама сможет уехать из санатория. 

— До свидания, Пат, — сказал я. — Желаю тебе всего хорошего! Будь весела, тогда и мне будет радостно. Будь веселой сегодня. 

— Да, Робби, сегодня я счастлива. 

x x x 

Я зашел за Джорджи, и мы отправились в «Интернациональ». Старый, прокопченный зал был почти неузнаваем. Огни па елке ярко горели, и их теплый свет отражался во всех бутылках, бокалах, в блестящих никелевых и медных частях стойки. Проститутки в вечерних туалетах, с фальшивыми драгоценностями, полные ожидания, сидели вокруг одного из столов. 

Ровно в восемь часов в зале появился хор объединенных скотопромышленников. Они выстроились перед дверью по голосам, справа — первый тенор, слева — второй бас. Стефан Григоляйт, вдовец и свиноторговец, достал камертон, дал первую ноту, и пение началось:Небесный мир, святая ночь,Пролей над сей душойПаломнику терпеть невмочь —Подай ему покойЛуна сияет там вдали,И звезды огоньки зажгли,Они едва не увлеклиМеня вслед за собой (Перевод Б. Слуцкого) 

— Как трогательно, — сказала Роза, вытирая глаза. 

Отзвучала вторая строфа. Раздались громовые аплодисменты. Хор благодарно кланялся. Стефан Григоляйт вытер пот со лба. 

— Бетховен есть Бетховен, — заявил он. Никто не возразил ему. Стефан спрятал носовой платок. — А теперь — в ружье! 

Стол был накрыт в большой комнате, где обычно собирались члены союза. Посредине на серебряных блюдах, поставленных на маленькие спиртовки, красовались оба молочных поросенка, румяные и поджаристые. В зубах у них были ломтики лимона, на спинках маленькие зажженные елочки. Они уже ничему не удивлялись. 

Появился Алоис в свежевыкрашенном фраке, подаренном хозяином. Он принес полдюжины больших глиняных кувшинов с вином и наполнил бокалы. Пришел Поттер из общества содействия кремации. 

— Мир на земле! — сказал он с большим достоинством, пожал руку Розе и сел возле нее. 

Стефан Григоляйт, сразу же пригласивший Джорджи к столу, встал и произнес самую короткую и самую лучшую речь в своей жизни. Он поднял бокал с искристым «Ваххольдером», обвел всех лучезарным взглядом и воскликнул: 

— Будем здоровы! 

Затем он снова сел, и Алоис притащил свиные ножки, квашеную капусту и жареный картофель. Вошел хозяин с подносом, уставленным кружками с золотистым пильзенским пивом. 

— Ешь медленнее, Джорджи, — сказал я. — Твой желудок должен сперва привыкнуть к жирному мясу. 

— Я вообще должен сперва привыкнуть ко всему, — ответил он и посмотрел на меня. 

— Это делается быстро, — сказал я. — Только не надо сравнивать. Тогда дело пойдет. 

Он кивнул и снова наклонился над тарелкой. 

Вдруг на другом конце стола вспыхнула ссора. Мы услышали каркающий голос Поттера. Он хотел чокнуться с Бушем, торговцем сигарами, но тот отказался, заявив, что не желает пить, а предпочитает побольше есть. 

— Глупости всё, — раздраженно заворчал Поттер. — Когда ешь, надо пить! Кто пьет, тот может съесть даже еще больше. — Ерунда! — буркнул Буш, тощий высокий человек с плоским носом и в роговых очках.