— От чего он умер? — спросила она, не шевеля губами. 

— Это случилось внезапно, — сказал я. 

Она не слушала и смотрела на свои руки. 

— Что мне теперь делать? — бормотала она. — Что мне теперь делать? 

Я подождал немного. Чувствовал я себя ужасно. 

— Ведь есть, вероятно, кто-нибудь, к кому вы можете пойти, — сказал я наконец. — Лучше вам уйти отсюда. Вы ведь и не хотели оставаться здесь… 

— Теперь всё обернулось по-другому, — ответила она, не поднимая глаз. — Что же мне теперь делать?.. 

— Ведь кто-нибудь, наверно, ждет вас. Пойдите к нему и обсудите с ним всё. А после рождества зайдите в полицейский участок. Там все документы и банковые чеки. Вы должны явиться туда. Тогда вы сможете получить деньги. 

— Деньги, деньги, — тупо бормотала она. — Что за деньги? 

— Довольно много. Около тысячи двухсот марок. Она подняла голову. В ее глазах вдруг появилось выражение безумия. 

— Нет! — взвизгнула она. — Это неправда! 

Я не ответил. 

— Скажите, что это неправда, — прошептала она. — Это неправда, но, может быть, он откладывал их тайком на черный день? 

Она поднялась. Внезапно она совершенно преобразилась. Ее движения стали автоматическими. Она подошла вплотную ко мне. 

— Да, это правда, — прошипела она, — я чувствую, это правда! Какой подлец! О, какой подлец! Заставить меня проделать всё это, а потом вдруг такое! Но я возьму их и выброшу, выброшу все в один вечер, вышвырну на улицу, чтобы от них не осталось ничего! Ничего! Ничего! 

Я молчал. С меня было довольно. Ее первое потрясение прошло, она знала, что Хассе умер, во всем остальном ей нужно было разобраться самой. Ее ждал еще один удар — ведь ей предстояло узнать, что он повесился. Но это было уже ее дело. Воскресить Хассе ради нее было невозможно. 

Теперь она рыдала. Она исходила слезами, плача тонко и жалобно, как ребенок. Это продолжалось довольно долго. Я дорого дал бы за сигарету. Я не мог видеть слез. 

Наконец она умолкла, вытерла лицо, вытащила серебряную пудреницу и стала пудриться, не глядя в зеркало. Потом спрятала пудреницу, забыв защелкнуть сумочку. 

— Я ничего больше не знаю, — сказала она надломленным голосом, — я ничего больше не знаю. Наверно, он был хорошим человеком. 

— Да, это так. 

Я сообщил ей адрес полицейского участка и сказал, что сегодня он уже закрыт. Мне казалось, что ей лучше не идти туда сразу. На сегодня с нее было достаточно. 

x x x 

Когда она ушла, из гостиной вышла фрау Залевски. 

— Неужели, кроме меня, здесь нет никого? — спросил я, злясь на самого себя. 

— Только господин Джорджи. Что она сказала? 

— Ничего. — Тем лучше. 

— Как сказать. Иногда это бывает и не лучше. 

— Нет у меня к ней жалости, — энергично заявила фрау Залевски. — Ни малейшей. 

— Жалость самый бесполезный предмет на свете, — сказал я раздраженно. — Она 

— обратная сторона злорадства, да будет вам известно. Который час? 

— Без четверти семь. 

— В семь я хочу позвонить фройляйн Хольман. Но так, чтобы никто не подслушивал. Это возможно? 

— Никого нет, кроме господина Джорджи. Фриду я отправила. Если хотите, можете говорить из кухни. Длина шнура как раз позволяет дотянуть туда аппарат. 

— Хорошо. 

Я постучал к Джорджи. Мы с ним давно не виделись. Он сидел за письменным столом и выглядел ужасно. Кругом валялась разорванная бумага. 

— Здравствуй, Джорджи, — сказал я, — что ты делаешь? 

— Занимаюсь инвентаризацией, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Хорошее занятие в сочельник. 

Я поднял клочок бумаги. Это были конспекты лекций с химическими формулами. 

— Зачем ты их рвешь? — спросил я. 

— Нет больше смысла, Робби. 

Его кожа казалась прозрачной. Уши были как восковые. 

— Что ты сегодня ел? — спросил я. 

Он махнул рукой: 

— Неважно. Дело не в этом. Не в еде. Но я просто больше не могу. Надо бросать. 

— Разве так трудно? 

— Да. 

— Джорджи, — спокойно сказал я. — Посмотри-ка на меня. Неужели ты сомневаешься, что и я в свое время хотел стать человеком, а не пианистом в этом б…ском кафе "Интернациональ"? 

Он теребил пальцы: 

— Знаю, Робби. Но от этого мне не легче. Для меня учёба была всем. А теперь я понял, что нет смысла. Что ни в чем нет смысла. Зачем же, собственно, жить? 

Он был очень жалок, страшно подавлен, но я всё-таки расхохотался. — Маленький осёл! — сказал я. — Открытие сделал! Думаешь, у тебя одного столько грандиозной мудрости? Конечно, нет смысла. Мы и не живем ради какого-то смысла. Не так это просто. Давай одевайся. Пойдешь со мной в «Интернациональ». Отпразднуем твое превращение в мужчину. До сих пор ты был школьником. Я зайду за тобой через полчаса. 

— Нет, — сказал он. 

Он совсем скис. 

— Нет, пойдем, — сказал я. — Сделай мне одолжение. Я не хотел бы быть сегодня один. 

Он недоверчиво посмотрел на меня. 

— Ну, как хочешь, — ответил он безвольно. — В конце концов, не всё ли равно. 

— Ну, вот видишь, — сказал я. — Для начала это совсем неплохой девиз. 

x x x 

В семь часов я заказал телефонный разговор с Пат. После семи действовал половинный тариф, и я мог говорить вдвое дольше. Я сел на стол в передней и стал ждать. Идти на кухню не хотелось. Там пахло зелеными бобами, и я не хотел, чтобы это хоть как-то связывалось с Пат даже при телефонном разговоре. Через четверть часа мне дали санаторий. Пат сразу подошла к аппарату. Услышав так близко ее теплый, низкий, чуть неуверенный голос, я до того разволновался, что почти не мог говорить. Я был как в лихорадке, кровь стучала в висках, я никак не мог овладеть собой. 

— Боже мой, Пат, — сказал я, — это действительно ты?