— Но вы же — офицер, вам честь того не позволит. 

— В том-то и дело! А сохранение тайны всегда будет способствовать развитию клеветы и всяческих мерзких инсинуаций… 

Но как сигнал боевой тревоги взбудораживает корабль, так в один из дней звонок телефона буквально взорвал тишину уютной барской квартиры на Кронверкском. 

— Что еще там, Владя? — спросила жена. 

— Меня привлекают к суду. 

— Тебя? За что? 

— За Цусиму… Vae victis!* * * 

Еще один звонок, не менее опасный. 

— Это я, — женский голос (с придыханием). 

— Простите, но — кто вы? 

— Ивона. Я, кажется, уезжаю. 

— Куда? 

— А если в Париж? Что за глупая манера отвечать вопросами! 

— Нам следует повидаться, — сказал он. 

— Конечно… мне ждать? 

Ольга Викторовна догадалась: 

— Это телефонировала мадам фон Эйлер? 

— Да. 

— Что ей от тебя надобно? 

— Желает знать о последних минутах Лени. 

— Своего фон-мужа? Зачем? 

— Вполне естественное желание. 

— Если так, пусть придет к нам, ты расскажешь. 

— Она стесняется. 

— Удивлена — почему? 

— Ты у меня все-таки светская дама, а Ивона оста лась парижской простушкой, и она сама это понимает. 

— Простушка никогда бы этого не поняла… Бог с ней! 

Вскоре Владимир Васильевич сообщил жене, что вопрос о сдаче миноносца «Бедовый» с Рожественским на борту выделен комиссией в особую секретную папку. 

— Владечка, а что это значит? 

— Для меня — многое. Я реабилитирован за дела на эскадре, ибо никогда не был ответствен за исход боя… 

В цитадели Кронштадта, где еще недавно так пышно чествовали Рожественского, теперь судили его — высоченного седовласого старца в старомодном сюртуке. На лбу и затылке Зиновия Петровича ярко алели плохо заживающие рубцы от осколков японской шимозы. Вставая перед судом, он опирался на палку. Коковцев тоже угодил на скамью подсудимых — заодно с флаг-капитаном Клапье де Колонгом, флагманским штурманом Фидипповским и прочими чинами штаба эскадры, в компанию которых затесался и командир «Бедового», кавторанг Гвардейского экипажа Баранов. Протискиваясь на свое место, Коковцев Баранова демонстративно не принял: 

— Вы обязаны были снять адмирала с броненосца и не сделали этого под видом спасения тонущих с «Осляби». Однако, покружив возле «Осляби», вы, в отличие от командиров других миноносцев, не спасли никого и с «Осляби»! 

В этой реплике Коковцева прорвалась затаенная боль от потери сына. Но он отверг руку и Клапье де Колонга: 

— Я ведь не стоял на мостике «Бедового», когда вы с Барановым договаривались сдавать миноносец противнику… 

Старый и больной Филипповский шепнул Коковцеву: 

— Что вы на рожон-то лезете? Адмирал, конечно, останется пострадавшим машинистом, а кому-то нужны и стрелочники, обязанные быть виноватыми… Смиритесь и подумайте, как обеспечить семью в том случае, если вас не станет! 

Коковцев вызвал в Кронштадт жену, впервые пожалев, что сгоряча продал когда-то жирные полтавские черноземы: 

— Оля, если я буду приговорен к худшему, дачу в Парголове постарайся продать. С квартиры на Кронверкском, очевидно, придется съехать: она дорогая. Думаю, ты сможешь неплохо устроиться в Гельсингфорсе, где жизнь намного дешевле… 

В прическе жены он разглядел первые седины. 

— Владечка, я вызову в Кронштадт и детей. 

— Как хочешь. Но… стоит ли? 

Обвинителем выступал чиновник министерства юстиции Вогак, которому ради вящей авторитетности присвоили чин генерал-майора. Рожественского он явно щадил: 

— Напоминаю вам,свидетель ,что в момент сдачи «Бедового» вы находились в бессознательном состоянии. 

Адмирал сразу встал, опираясь на палку: 

— Но я обрел сознание, услышав отдаленные выстрелы, следовательно, могу отвечать за последствия сдачи миноносцев. С мостика вдруг застопорили машину. Стал звонить по расблоку — никого, даже вестового! У меня, прошу верить, просто не было под рукой револьвера, чтобы застрелиться, когда мой флаг-капитан Клапье де Колонг появился в каюте с японцами. 

— Достаточно! Вы, адмирал, не волнуйтесь… 

Судили: Гильденбрандт, барон Штакельберг, граф Гейден и Шульц. Вогак, очевидно, ознакомился со статьями Коковцева в печати, почему этот автор и привлек его особое внимание: 

— Вы уже немало тиснули статеек в защиту себя. Но… кто сказал, что жизнь адмирала дороже миноносца? 

— Я не мог сказать подобной ерунды, ибо нет бухгалтера, который бы осмелился скалькулировать цен ность жизни адмирала и стоимость эскадренного миноносца. Если бы я так думал, я бы не остался на «Буйном», лишенном угля, с повреждениями в машинах, заведомо зная, что «Буйный» обречен на гибель. 

Вогак почему-то особенно невзлюбил Коковцева, который уже догадывался, что над ним хотят учинить расправу за то, что он осмелился публично критиковать не тех, кто сражался с японцами, а тех, неподсудных, что послали эскадру в Цусиму. 

— Что вы делали на «Буйном»? — допытывался Вогак. Коковцеву опротивела эта игра в кошки-мышки: 

— Можете считать, что я ничего не делал. 

— А где вы находились в момент, когда принималось решение о переходе адмирала и его штаба на «Бедовый»? 

Зал судебных заседаний Кронштадтского порта заполняла публика — офицеры с кораблей, их жены и любопытные до всего дамочки. Коковцеву было стыдно перед людьми, знавшими его еще мичманом, а теперь они из великодушного отчуждения разглядывали его, как физиологи подопытную собачонку. 

— Так я не слышу ответа, — напомнил Вогак. 

— Я был… под столом, — сознался Коковцев. 

Зал наполнился тихим, унижающим его смехом. 

— Объясните, как вы могли оказаться под столом? 

Теперь ему (и не только ему) приходилось расплачиваться за все, в чем виноваты другие — те, что кормились от некачественной брони, слетавшей с бортов, от нехватки угля, установок иностранных прицелов и дальномеров… 

— Да! — ожесточился он. — И не стоит смеяться, дамы и господа: я действительно лежал под столом. Это, пожалуй, единственное место, где можно было не бояться, что тебя затопчут в случае алярма. Потому я и оказался под столом. Рентгеновские снимки, сделанные японцами в Сасебо, сейчас переданы в петербургский госпиталь. Они могут служить доказательством тому, что под стол кают-компании гнала не трусость, а лишь естественное желание израненного человека, мечтающего об одном — хоть на минуту спастись от боли…