В разгар этих событий умер Александр III, престол занял император Николай II* * * 

Коковцев провел зиму на Черном море, а весною, когда Китай взмолился о мире, он оказался в Одессе. На бульваре у Ланжерона его внимание привлек полураздетый босяк, лежавший на земле, закрытый листом английской газеты «Standard». Коковцев почуял в босяке что-то очень родное и отвел газету от его лица… Это был — конечно же! — неотразимый и великолепный, как всегда, Атрыганьев. 

— Не советую обольщаться, — заговорил он так напористо, будто продолжая только что прерванный разговор. — Редакция этой газеты советует кайзеру Вильгельму учиться мудрости у его бабушки, королевы Виктории, а не соваться в Африку ради мнимой дружбы с бурами, после чего кайзер возмущенно заявил, что отныне бабушки у него нету… А ты читал ли лорда Дунмора? 

— Нет, — расхохотался Коковцев. 

Атрыганьев в клочья разодрал английскую газету. 

— Великая английская литература сумела разжало бить читателей описанием жизни несчастных сироток! Но в политике Англия сделала сиротами миллионы людей, и ведь ни одна сволочь в Лондоне не пролила по ним даже слезинки… 

Странно было видеть капитана второго ранга в образе босяка, и Коковцев спросил — почему он оказался на самом дне жизни? 

Атрыганьев ответил, что на дно жизни не опускался. 

— Просто у меня не стало приличной одежды. 

— Я дам денег, Геннадий Петрович, приоденься. 

— Прежде я пообедаю. А вечером поужинаем? 

— Есть! Только учти: я уезжаю ночным поездом… Они встретились в ресторане. Коковцеву не терпелось услышать от Атрыганьева историю его грехопадения. 

— Я ходил через Суэц, — начал он. — Груз обычный: солдаты для Амура, переселенцы в Сучан, где наши геологи докопались до угля, и тысячи арестантов для Сахалина… Кстати, вот тебе неразгаданная тайна: все преступные женщины, как правило, носят имя Екатерины, какую ни спроси — все Катьки… Конечно, — взгрустнул Атрыганьев, — в условиях тропического плавания, как и сам знаешь, всегда возникают знойные романы. 

— С кем? — спросил Коковцев. 

Атрыганьев пояснил, что самые приятные дамы на свете — это те, которые пошли на каторгу за мужеубийство. 

— Так они же в тюрьмах! За решетками. 

— В том-то и дело, что страсть ломает все преграды. А женщина-преступница, как и женщина-монахиня, таит в себе особую пикантную прелесть. Я сделал открытие, что труба вентиляции из арестантских трюмов про ходит через ванную моего салона. Для начала я про пустил через трубу визжащую от страха корабельную кошку. Ну, а там, где пролезла кошка, там всегда про лезет и женщина… даже рубенсовских размеров! 

Атрыганьев замолчал, смакуя вино. Потом спросил: 

— Что новенького на Балтике? 

— Появился новый миноносец «Сокол». 

— Котлы? 

— Ярроу. 

— Сколько выжимаете? 

— Двадцать восемь. 

— Приличная скорость. Поздравляю… 

Коковцев ответил: теперь торпеды стало на залпах отбрасывать за корму, где их мотает винтами и они тонут. 

— Я состою в комиссии, которая этим и занимается. 

— А кто еще там в комиссии? 

— Пилкин, Витгефт, Вирениус и я. Повысились скорости — и сразу возникла нужда в переделках торпедных аппаратов. 

— Удалось? — спросил Атрыганьев. 

— Толчок на залпе сшибает с ног. Но испытания прошли удачно. На заводе Лесснера! Там очень толковые инженеры. 

— А как ты, Вовочка, оказался у Ланжерона? 

— Черноморцы просили помочь освоить новые при боры торпедной стрельбы. Вот и шлялся на Тендру, которая служит для них полигоном, как для нас, бал тийцев, Тронгзунд или Бьёрка… 

Коковцев спросил Атрыганьева, где он ночует. 

— По ночам я падаю в канаву, вроде оловянного солдатика из сказки Андерсена, и течением Морфея меня уносит под волшебный мост, где живет мудрая крыса, которая каждый раз спрашивает меня, чтобы я предъявил ей свой паспорт… Впрочем, — спохватился Атрыганьев, — еще не все потеряно! Я ведь могу продаться в капитаны на Каспий к Нобелю: у него там полно железных лоханок, в которых он перекачивает керосин из Баку до Астрахани, а потом эту жидкость раскупают всякие бабки, и даже юная гимназисточка из Саратова не может обойтись без керосиновой лампы при изучении божественного Декамерона… 

Атрыганьеву явно не хотелось возвращаться к истории на «Добровольце», которую не терпелось услышать Коковцеву. 

— Ладно, — наконец-то уступил он. — Так и быть, расскажу. В последнем плавании мне попалась обворожительная арестантка с фигурой такой идеальной, будто эта стерва наяву ожила с полотен Боттичелли. Вечерами она пролезала ко мне в салон, утром я пропихивал ее через трубу обратно в арестантское отделение. Так и длился этот роман, преисполненный нега и волшебного очарования, пока не пришли в Сингапур… Кстати, а Ленечка Эйлер еще не вернулся из Парижа, загруженный мешками с формулами и чемоданами с интегралами? 

— Будь любезен, Геннадий Петрович, не отвлекайся. 

— Хорошо. Итак, в Сингапуре эта сволочь, достойная любви даже самого великого Аретино, протащила ко мне в салон через огнедышащую трубу вентиляции трех громил-рецидивистов, оказавшихся изворотливее ящериц. В салоне они из моего гардероба приоделись франтами, будто собрались фланировать по Дерибасовской, и бежали с корабля вгород, насыщенный дивными восточными благоуханиями. Но один злодей не при думал ничего лучшего, как облачить свое каторжное естество в мой великолепный мундир капитана второго ранга с эполетами и при всех регалиях. В таком непо требном виде он и был изловлен английской колониальной полицией. А дальше вмешалось начальство Добровольного флота… Конечно, подобного афронта мне простить не могли! 

Атрыганьев был похож на бродячего артиста, дававшего свой последний концерт. Где начало и где конец этому человеку? Коковцев нечаянно вспомнил давний разговор на клипере «Наездник» и спросил — была ли в его жизни романтическая акация с жасмином, был ли свой лирический полустанок? Атрыганьев, внезапно помрачнев, взял Коковцева за руку и просил его нащупать под бакенбардами глубокий ножевой шрам.