— В чем дело? Собьет одну ногу, останется еще три. 

— Не думаю. Наш флот перенял такие же конструкции мачт у вашего флота, но в первые же дни войны с Германией мы спилили их под корень, вернувшись к обычным мачтам… 

Вахтенный офицер сделал ему под козырек: 

— В таком случае надо бы выпить, и чем скорее, тем лучше. Офицерский бар крейсера к вашим услугам… 

На прощание офицеры положили ему в бельевую корзину две бутылки превосходного виски. Коковцев вернулся на берег: 

— Смотри! Ты ведь хотела сегодня сакэ… 

Окини-сан стала пить еще на пристани: 

— Виски лучше сакэ. Не будем стоять под фонарями.* * * 

— Теперь, — говорил ей Коковцев, — я сам буду отвозить белье на корабли. Ты только стирай, отвозить стану я… А не зайти ли нам в ближайшую сунакку, чтобы поужинать? 

— Куда же нам идти, если все вокруг так хорошо! Только не отнимай у меня бутылку… Я так устала за эти дни, стирая. 

Кажется, они уже миновали Дэдзима, свернули в сторону бухты — к берегу, возле которого покоился старый причал. 

— Здесь нету фонарей, — сказала Окини-сан. 

На другом берегу загорались огни Иносы, оттуда слышалась музыка, а здесь их никто не видел, звонко повизгивали цикады в кустах, ночные жуки пролетали, светясь, как маленькие ракеты, трепеща крыльями… Коковцев вдруг спохватился: 

— А где же наши корзины? 

— Ты забыл их на пристани в Дэдзима, голубчик. — Пьяная, безобразная старуха, кривляясь, вдруг начала хохотать, издеваясь над ним. — Ты забыл их в Дэдзима! — кричала она — Ах, как смешно… Но мы не забыли виски! А корзины забыли. Стоит ли возвращаться, если мы не забыли виски? 

Близился праздник луны, большой и яркой. С высоты старого причала Коковцев видел, как внизу тихо колышется пленка нефти на поверхности гаванской воды. Лишь на какую-то долю секунды лицо Окини-сан повернулось к лунному свету, и он, казалось, узнал в ней черты прежней и невозвратной женщины… Пошатываясь, Коковцев доставал из карманов деньги. 

— Это все тебе, — говорил он. — Видишь, как много? Здесь нам хватит надолго… Может, купим новые корзины? 

Окини-сан распечатала вторую бутылку. 

— Я давно не видела столько денег. Да, мы купим громадные корзины, а наш кузнечик заживет в новой красивой клеточке. 

Коковцев наотмашь ударил старуху по лицу. Она низко присела, но удержалась на ногах. 

— Оставайся тут… пьяная ведьма. Я не могу больше так жить! Я ненавижу тебя и всю нашу постылую жизнь… 

Бутылка выпала из рук Окини-сан, кулак ее разжался, и ветер развеял деньги над нефтяной пленкой воды. 

— Я так и знала, — тихо сказала она. — Никто не может… 

Со стоном вдруг обняла его — страшно крепко. 

— А разве я могу? — раздался ее крик. 

В кустах затихли цикады. Коковцев ощутил костлявые ключицы, исчахшую грудь уродливой старухи. 

— Прости, — ответил он ей, плача. 

— А ты не виноват. Виновата лишь я, рожденная в ужасный год Тора… Ты сам должен простить меня!.. 

В поведении женщины что-то изменилось. 

— Ты не можешь? — переспросила она. — А я? 

Над Иносой разгорались огни, слышалась музыка. 

— Отпусти меня, — сказал Коковцев. 

Стоя спиною к обрыву причала, женщина склонялась над морем, продолжая удерживать его в своих объятьях. 

— Не бойся… не надо, — шепнула она. 

Только сейчас его охватил ужас. 

— Не держи меня! — успел крикнуть он. 

Короткий всплеск и холодный мрак. Третий раз в жизни море забирало его к себе. Он не вытерпел, жадно заглотив воду в легкие. Угасающее сознание еще было способно отметить, что Окини-сан, припавшая к нему, вдруг захотела вернуться обратно. 

Куда? К своей лачуге? К свету луны? К своему кузнечику?.. 

Коковцев сам удержал ее на илистом дне гавани, забросанном бутылками, разложившейся падалью и консервными банками. Там, среди отбросов большого города, они и затихли, еще шевелясь и вздрагивая в агонии, пока глаза не закрылись в усталом сне — глубоком и безнадежном. 

Где-то очень далеко звучала веселая музыка. 

Жизнь продолжалась, но это была уже не их жизнь!* * * 

Через несколько дней местная газета коротко сообщила в числе городских происшествий, что море выбросило два трупа. Полиции удалось опознать в них известную когда-то куртизанку из Иносы по имени Окини-сан и русского адмирала, имевшего честь удостоиться от божественного микадо ордена Восходящего Солнца. 

Больше ничего. А больше ничего и не надо!  

Note1 

Реверс — возможность молодого офицера содержать жену в приличном достатке, иначе брак ему возбраняется. В дальнейшем встретится слово «реверс» в ином значении — способность корабля переключать свои машины и движение винта с переднего хода на задний и наоборот. (Здесь и далее примечания автора .) 

Note2 

Певческий мост — обиходное название министерства иностранных дел, размещавшегося тогда возле Певческого моста в русской столице. 

Note3 

"Китай очень высоко оценивал свои собственные достижения и ни во что не ставил другие государства… поэтому он не умеет заимствовать лучшее у других, чтобы восполнить свои недостатки». (Сунь Ятсен. Избранное. М., 1964, с.250 — 251). 

Note4 

Секретная экспедиция русских клиперов (1881 год) проходила в районе нынешнего государства Индонезии; описание ее оставили два адмирала, тогда еще мичмана, Г.Ф.Цивинский и В.Ф.Руднев, в будущем командир легендарного крейсера «Варяг». 

Note5 

Добровольный флот — так назывался флот в России, который под торговым флагом совершал длительные рейсы между портами Европы и Дальним Востоком, имея на борту военные команды из добровольцев. Во время войны корабли Добровольного флота вооружались, становясь крейсерами рейдерского назначения. 

Note6 

Корабельный гардемарин — полуофицерское звание, даваемое гардемаринам, которые, отплавав год на кораблях, потом сдавали экзамены на первый офицерский чин — мичмана. 

Note7 

Я пишу «лейтенанта», как и принято у нас называть революционера П.П.Шмидта, хотя он был в чине капитана второго ранга.