— Это… идиот, — показал Коковцев на полковника. 

— Тогда мы тоже идиоты. А вы кто, гражданин во френче? 

— Я… нормальный. Контр-адмирал Коковцев, честь имею. 

— Куда путь держите? 

— На Амурскую флотилию, где меня ждут. 

— Какие-либо бумажки имеете? 

— Вы видите, как я одет? У меня ничего не осталось… 

Странно, что его, назвавшегося адмиралом, пропустили, а «идиота», сведущего в вопросах геоэкономики, арестовали, и он навсегда пропал в неизвестности. Обстановка же при японцах была совсем не та, что в «Колчакии» при союзниках. 

Самураи не скрывали, что они плевать хотели на демократию, они сторонники возрождения русской монархии. Япония поделила Дальний Восток между своими вассалами: Семенову — Забайкалье с престолом в Чите, Гамову — Приамурье, Калмыкову — Хабаровский край. Это была оголтелая «атаманщина», и легче было, встретив на таежной тропе голодного тигра, у зверя вымолить пощады, нежели у этих живодеров. Семенов был особенно колоритен. Приехав в город, где имелось железнодорожное депо, он порол всех подряд — от инженера до ученика слесаря. Если входил в деревню старообрядцев, то раздевал всех догола и опять порол… Зачем? А просто так: ради экзотики… 

Поезд медленно тянулся от станции к станции. Японский офицер в отличной шубе с воротником из волчьей шкуры оставил на скамье газету «Ници-Ници», которую» и просмотрел Коковцев; генерал Танаки писал: «Большевистская волна гонит на Восток подлинных хозяев страны. Они заслужили у японцев сочувствие, и потому мы используем их в качестве социальной и политической базы будущего административного устройства Приморья, Приамурья и Восточной Сибири». 

Это был февраль 1920 года. 

Коковцеву больше ничего знать не хотелось. Ему сказали, что в Сретенске есть на станции кипяток и дешевая обжорка…* * * 

Когда он вышел на перрон, кто-то его окликнул. 

— Вы меня? — удивился Коковцев. 

— Тебя, тебя, — отвечал молодой человек с приятной, располагающей внешностью (безо всяких признаков оружия). 

— Простите, не имею чести знать вас. 

— Ротмистр Саламаха! С приездом… гнида! 

Удар кулаком в лицо поверг контр-адмирала наземь. Саламаха (откуда силы берутся?) встряхнул Коковцева, будто тряпку. Только теперь в его руке появился револьвер: 

— Вперед, не оглядывайся. Здесь тебе не Москва… 

На путях отфыркивался заиндевелый бронепоезд атамана Семенова, составленный из четырех блиндированных вагонов. В первом — штаб-салон атамана с картами и выпивкой, во втором — запасы золота и награбленное добро, в третьем — тюрьма и пыточная камера, а в четвертом — гарем атамана, в котором подбор женщин свидетельствовал о том, что Семенов не грешил расовыми предрассудками. В тамбуре растопырился пулемет-"кольт», вдоль коридора тянулась пирамида с японскими карабинами системы «арисака». Саламаха, шагая сзади, очень ловко выудил из кармана Коковцева бельгийский браунинг. Пинок в зад не столько оскорбил, сколько ускорил движение адмирала навстречу гибели… Семенов гулял по салону, обставленному как хорошая гостиная, он был в кавалерийских галифе и шелковой сорочке. Его распухшая от алкоголя морда выгляделавполне добродушно. На спинке стула висел желтый мундир офицера Забайкальского казачьего войска. 

— Ну, что? — спросил он. — Попался? 

Спокойно им был выслушан подробный рассказ адмирала. 

— А зачем врешь? — спросил Семенов, смачно зевая. — Беда мне с этими адмиралами… Сколько с Колчаком грызлись, а теперь тебя черт принес. Думаешь, я тебе поверил? Или эти краснозадые в патруле такими уж были дурачками? 

— Выходит, что дурачками, — сказал Коковцев. 

— Но я-то не дурак! Когда выехал из Москвы? Что тебе надо в моих краях? И что велено у меня тут вынюхать, а? 

Саламаха с приятной улыбкой обрушил адмирала на ковер. Потом показал Семенову браунинг, блещущий никелем. 

— Вот у него, гада, что было… Григорий Михайлыч, может, сразу тащить в третий вагон? — спросил он атамана. 

— Погоди. Сначала общупай его до костей… 

В карманах было пусто. Но бандитов удивил наручный браслет Коковцева: «МИННЫЙ ОТРЯД. ПОГИБАЮ, НО НЕ СДАЮСЬ». 

— Кажется, не врет… — заметил Семенов. 

Коковцеву было страшно. Саламаха заставил его вытянуть руку с браслетом на столе, под нее подложил японскую газету, чтобы не просыпались мимо золотые опилки. Он стал распиливать браслет напильником, а Владимир Васильевич в смятении чувств вычитал заголовок статьи: «АЗИЯ ДЛЯ АЗИЯТОВ. XX век станет золотым веком для утверждениятеории единения всех цветных народов против белых!» Саламаха успел сделать только надрез на браслете, как раздалось шипение пара, и вровень с вагонами Семенова остановился японский бронепоезд, прибывший от пограничной станции Маньчжурия. 

— Убирай все это дело, — велел Семенов ротмистру. 

В салон бодро вошел генерал Оой, которому Коковцев и заметил по-японски, что Танаки в «Ници-Ници» пишет одно, а на деле получается совсем другое. Он сказал: 

— Я не успел еще ступить на эту землю Забайкалья, как сразу же меня избили, ограбили… 

Оой-сан с улыбкой вручил ему свою визитную карточку: 

— Пусть она послужит для вас пропуском… куда угодно! 

С визитной карточкой японского сатрапа в кармане английского френча Коковцев остался в незнакомом русском городе, где все вызывало в нем отвращение — заборы, дома, люди, деревья, похабщина в разговорах. Ему хотелось тепла и покоя. Впереди него плелся по улице прохожий, который вдруг сделал круг, будто пьяный, но тут же выровнялся и пошел далее нормально, как все люди… Коковцев, ошеломленный, крикнул: 

— Геннадий Петрович, это я… постой! 

Атрыганьев спросил его как ни в чем не бывало: 

— Слушай, Вовочка, а бывал ли ты в кегельбане Бернара на Пятой линии Васильевского острова? 

Вот каким он стал: жилистый старик с длинною бородой, висок отмечен следом пули. 

— Да, бывал у Бернара, и не раз, — отвечал Коковцев. 

— Значит, и ты состарился, дружок… Ах, если б можно было вернуться на клипер «Наездник» и начать все сначала! 

Атрыганьев двинулся дальше, время от времени описывая круги, с утоптанной тропы он сворачивал в сугробы…* * *