— Перед смертью надо привести свою жизнь в порядок. Немцы рвались в Рижский залив, чтобы забросать минами выходы из Моонзунда, в Ирбенах шел жестокий бой двух флотов. 

Коковцев не стал ругаться. Он говорил спокойно: 

— Отчего у вас тут погребальное настроение? 

— Сам не знаю, — ответил Прохоров. — Но вдруг кто-то вчера вспомнил за ужином, что «Енисей» — имя недоброй памяти. И в японскую войну «Енисей» несло течением на свои же мины, и сейчас вот… Что-то будет? 

— Стоит ли верить в такую мистику? 

— А как не верить, если Цусима была четырнадцатого мая? 

— Не понимаю вас, — пожал плечами Коковцев. 

— Ходынка, как и Цусима, тоже четырнадцатого мая… 

По лакированной крышке командирского стола Коковцев отбил пальцами «Бьернеборгский марш», слышанный им у финнов. 

— Ладно, — сказал. — А что в кубриках? 

— То же самое. Матросы спорят, как лучше спасаться после гибели корабля — хорошо одетым или раздеться догола? 

Коковцев не спорил. Переломить подобные настроения можно, пожалуй, только личным присутствием. Все-таки, когда на мостике стоит адмирал, матросы бывают бодрее. 

— Прошу господ офицеров спуститься в кубрики и рассказать матросам о сути предстоящей операции… 

Мины с «Енисея» были заранее сняты и складированы на мониторах. От Ревеля проливами Моонзунда следовало спуститься в Рижский залив, чтобы (на правах легкого крейсера), работая одной артиллерией, разогнать в Ирбенах германцев. 

— Где у вас сводки наблюдения с береговых постов? 

— В штурманской рубке, у мичмана Вольбека. 

— Поднимемся к нему… Прошу, — сказал Коковцев, пропуская на трапе командира минзага впереди себя. Изучив сводки, он хмыкнул: — Обстановка приличная, а наружные посты уже третий день не видят ни одного корабля неприятеля. Причин для тревоги не вижу. Не пора ли нам сразу отдавать швартовы? 

— Есть, — повиновался Прохоров… 

Коковцев просил поставить для него на мостике лонгшез, в котором и полулежал. Легкий упругий ветер обвевал лицо. Звонок лага мелодично отзванивал каждую шестую часть мили (иначе говоря, каждые пройденные триста восемь метров). Суропским проливом, между эстляндским берегом и Наргеном, «Енисей» вышел в открытое море. 

— Сегодня какое число? — спросил вдруг Коковцев. 

— Двадцать второе мая, — подсказал Печаткин. 

На качке мостик забросало россыпью брызг и пены. 

— А вода-то, мичман, еще очень холодная. 

— Я обычно начинаю купаться с июня. Тогда ничего… 

Прохоров не вникал в разговоры, лейтенант Матусевич рассказывал французский анекдот мичману Вольбеку, а братья Унтербергеры рассуждали, какая будет встряска в Ирбенах: 

— Добро, что идем без мин, иначе… 

Последний звонок лага совпал со взрывом. Коковцева выкинуло из лонгшеза, он услышал шлепок собственного тела, с размаху брошенного на стенку ходовой рубки. Сама посебе включилась сирена, и «Енисей» оглашал равнину моря жалобным воем. 

— Стоять на месте! — орал Прохоров с мостика на матросов, готовых бросаться за борт. — Куда вас понесла нелегкая? Старайтесь дольше оставаться сухими… А минут пять — десять мы еще продержимся, — спокойно доложил он Коковцеву. 

— Этого нам хватит, — отвечал тот, поднимаясь. 

При взрыве у Коковцева был рассечен лоб, с которого, закрывая глаза, свисал лоскут содранной кожи. Адмирал опомнился от контузии, когда матросы застегнули на нем лямки пробкового пояса. Сирена еще выла. Коковцев благодарил людей: 

— Спасибо… вот уж — спасибо! Хорошо, хорошо… 

Крен увеличивался с такой скоростью, что всем стала ясна вся тщета к спасению: шлюпок не спустить, за бортом ходила высокая волна, а до берега далеко. Коковцев взял папиросу: 

— У кого спички? Дайте. Я забыл свои в каюте… 

Порыв ветра вырвал из его зубов папиросу. Палуба заполнялась людьми, тащившими койки, вязавшими на себя пробковые пакеты. А возле спасательных кругов собирались по пять -десять человек, словно в забавном хороводе, и крепко держались за шкерты: вот-вот сорвутся в пляске! Паники не было. Все понимали, что еще наплаваются вдоволь. Мичман Вольбек просил матросов крикнуть «ура», когда вода захлестнет мостик. Рулевой кондуктор Ванька Мылов уговаривал лейтенанта Матусевича взять его пояс — такнежно, будто признавался ему в любви… 

— Не спешите, — покрикивал с мостика Прохоров. — Я скажу, когда надо… Старайтесь спасти адмирала! 

— Благодарю. А где ваш пояс? — спросил его Коковцев. 

— Мне сейчас не до этого… извините. 

Он велел Печаткину спустить адмирала с мостика. 

— Я плохо плаваю, — сознался мичман Коковцеву. 

— Все моряки плавают плохо… утешьтесь! 

Стоя на палубе среди матросов, Коковцев, как и они, выжидал момента, когда палуба, словно скоростной лифт, вдруг поедет из-под ног, и тогда надо энергично плыть подальше, иначе засосет водоворотом, образующим свистящую воронку. 

— За борт! С Богом! — гаркнул с мостика Прохоров. 

Братья Унтербергеры, держа в руках револьверы, одновременно выстрелили друг в друга и мешками свалились в море. Коковцев, заробев, судорожно крестился, напором матросских тел его смело в воду, и он долго выгребал руками пока тьма глубины, объявшая его, не прояснела над ним. Печаткина возле него уже не было. Пояс держал хорошо — спасибо ребятам, выручили! Рукою адмирал отбросил со лба лоскут кожи, облепленный мокрыми волосами. Было видно, как с мостика сорвало мичмана Вольбека, а Матусевич страпа махал рукою… 

— Урра-а-а! — закричал Коковцев заодно с матросами, которые прощались с гибнущим «Енисеем», и еще раз «ура» — командиру, который погружался вместе с кораблем в пучину… 

Кондуктор Мылов еще нашел в себе сил для шуток. 

— Братва! — орал он. — Самое главное в этом собачьем холоде ни за что не терять хладнокровия. А мы…