— Не убивайтесь так, — сказала она, тоже плача. — Мы сами виноваты, что связали судьбу с моряками. Ах, Боже… лучше не вспоминать! Что мы понимали тогда, наивные девочки, ослепленные их славою и мундирами? 

Давясь слезами, Ольга Викторовна ответила: 

— Игорь ведь был еще совсем ребенок. 

— Мой Вадим тоже на крейсерах, и я каждый день света белого не вижу. Будем уповать на единого Бога… 

Глаша скоро приехала, и унылая квартира малость оживилась от ее присутствия, ее деловитости, а Сережа, уже десятилетний мальчик, стал называть Ольгу Викторовну «бабушкой». Коковцевыми было сказано Глаше так: 

— С чего бы тебе, дорогая, тесниться в медхен-циммер? Занимай любую из комнат — Гогину или Игоря… 

Глаша, проявив деликатность, ничего в обстановке не меняла, только над диваном, на котором спал Сережа, она укрепила красочную открытку с видом броненосца «Ослябя": 

— Это пароход, на котором утонул очень хороший дядечка, и, когда подрастешь, я расскажу тебе о нем больше… 

Коковцев всегда был в меру сентиментален, но теперь, глядя на жену, как она хлопочет над внуком, адмирал не раз отворачивался, желая скрыть выступавшие слезы. Все чаще задумывался он над концом своей жизни: «Хорошо, что хоть так… пусть все будут вместе!» Обедали они, конечно, за одним столом, хотя прислуга всем своим видом старалась показать пренебрежение бывшей горничной. Глаша очень долго терпела это с улыбочкой, потом возмутилась, заявив однажды: 

— Я и не скрываю, что была на вашем месте. Но все-таки не вы, а я сижу за господским столом, так будьте любезны оказывать мне должное внимание. 

Ольга Викторовна охотно поддержала Глашу: 

— Прошу моейневесткеуслужать, как и мне… 

Снег в этом году выпал рано, припудрил осеннюю слякоть. Был уже поздний час. Коковцевы собирались ложиться спать. С лестницы раздался звонок. Ольга Викторовна накинула халат. 

— Никита, — уверенно произнесла она… 

За окнами задувала пурга. Никита ввалился в переднюю с чемоданом, весь засыпанный снегом, мать припала к нему, рыдающая. Он похлопывал ее по спине, говорил: 

— Ничего… ничего. Мы уже не расстанемся. Никогда! 

Владимир Васильевич не выдержал — расплакался. 

— У нас и Глаша, — сказал он. — Спасибо ей. Приехала… 

Молодой женщине Никита улыбнулся: 

— Давно не виделись. Давай я тебя обниму… 

За столом он извинился, что не привез подарков: 

— Так быстро собрался, что не было времени о них думать. 

— Куда же ты теперь? — спросила его мать. 

Никита отвечал наигранно-бодро: 

— Амур по мне плачет, а Балтика рыдает. 

— Хоть бы побыл на берегу… со мною. 

— Нет, мама. Плавать-то все равно надо… Воевать! Не я напал на Германию — она, подлая, напала на меня. А я — русский человек. Патриот-с! — закончил Никита по-нахимовски. 

Через несколько дней он уже получил назначение: 

— Велено прибыть в Гапсаль. 

— Так это же курорт, — просияла Ольга Викторовна. 

— Верно. Очень хорош для ревматиков и для тех, кто в лунные ночи страдает лирической ипохондрией. 

Так сказал он матери, чтобы не волновать ее понапрасну, но отец-то знал, что Эссен организовал в Гапсале ремонтную базу миноносцев, откуда открывалась дорога в тревожные ворота Моонзунда. Вечером Никита был предельно откровенен с отцом: 

— Мне предложили в командование старенький дестройер «Рьяный». Двести сорок тонн. Двадцать семь узлов. Две пушчонки, два минных аппарата, и в каждом по две торпеды. Четыре трубы, большой бурун под носом и большая туча дыма… Ну? 

— Экипаж сплаванный? — спросил отец. 

— Сплавался. Ребята хорошие. 

— Возьмешь? 

— Дал согласие. 

Владимир Васильевич открыл форточку в комнате: за окном кружился, мягко и радостно, приятный снежок. 

— Бери что дают, — сказал он сыну. — Я ведь тоже начинал с «Бекаса», который и раздробил на камнях Руну. Вот как надо разбивать миноноски!.. Никита, а я ведь, между прочим, так и не понял твоей фразы: «Кажется, я нашел что мне надо». 

— Откуда, папа, ты взял ее? 

— Из твоего же письма. 

— Извини, папа. Россия тяжко больна. Мы горюем по Игорю. А сколько их, Игорей, гибнут не только из-за бездарности своих начальников, но и из-за более сложных причин. Не знаю, поймешь ли? Ты ведь всегда смотрел с мостика. 

Коковцев-отец догадался, что Коковцев-сын говорить на эту тему почему-то не желает. А, ладно. Перед отъездом на флот было решено, что Глашенька и Сережа останутся пока с Ольгой Викторовной. Настала минута прощания. Отец и сын надели форменные пальто. Но в последний момент, легонько отстранив мать, Никита вернулся в комнаты, откинул крышку рояля и на прощание пропел:Но если приговор судьбыВ боях пошлет мне смерть навстречу,На грозный зов ее трубыЯ именем твоим отвечу!Паду на щит, чтоб вензель твойВрагам не выдать, умирая… 

Владимир Васильевич, натягивая перчатки, шепнул жене: 

— Он, конечно, нашел для себя что-то такое, что ему надобно. А что — об этом молчит… Дай-то нам Бог! 

Тряской рукою Ольга перекрестила и мужа и сына. В голос (навзрыд) вдруг расплакалась Глаша, и Коковцев, уже на лестничной площадке, спросил Никиту: 

— Ты не знаешь, с чего она так разревелась? 

— Не гулять же мы идем, папочка… 

Коковцевы шли по улице, и отец сказал: 

— Ты не увиливай от моего вопроса:что ты нашел? 

Никита остановился: 

— Как-то умные люди дали мне прочесть кое-какие книги. Прочел я и статью «Падение Порт-Артура». С нее-то все и началось. 

— Что началось? — сухо спросил отец. 

— Если хочешь — мое прозрение. Я вдруг взглянул на весь окружающий мир, на то дело, которому служу, совершенно иными глазами. 

— Надеюсь, твои новые иные взгляды не пойдут в ущерб твоей службе? — с изрядной долей иронии поинтересовался отец. 

— Напротив, — спокойно отозвался сын. — Но наше поражение в войне с Японией навсегда останется на совести царизма. И война с Германией, между прочим, тоже. Те, что сидят сегодня в верхах, рассуждают по давно известной схеме: после нас хоть потоп. Не думая о том и не веря в то, что потоп действительно грядет.