— Нету. 

— Дрыхнут… А я ведь предупреждал, что жду четыре часа. Пусть меня хоть вешают, но родина простит… Буки! 

Следом за «буки» какофонию эфира пронзила «МОЛНИЯ». 

Все разом пришло в движение, якоря, вырывая из грунта лохмы водорослей и всякую гнилую пакость, поползли в клюзы. Линейная бригада развернулась на траверзе Пакерорта, крейсера выбежали в море, арестовывая все пассажирские и грузовые пароходы, дабы не возникло «утечки информации». В 05.25 утра Балтийский флот занял боевую готовность, а минные заградители вышли в район постановки. Коковцев держал флаг на «Енисее», которым командовал капитан первого ранга Прохоров, прекрасный навигатор, бывший при Цусиме штурманом крейсера «Аврора», а на руле стоял лучший рулевой Балтики — кондуктор Ванька Мылов. Заградители в идеальном строю фронта шли ровно, словнобабы вдоль грядок, сажая в море мины, будто капусту на огороде. Через двери кормовых лоц-портов мины срывались в море — плюх, плюх, плюх! Поднятые руки минных офицеров сжаты в кулаки, по секундомерам отсчитывались интервалы. 

— Сто девятнадцатая партия — товсь. Сто двадцатая… 

— Товсь сто двадцатая! — отвечают с кормы. 

— Пошла сто двадцатая. Сто двадцать первая. 

— Товсь! — кричат в трубки телефонов… 

В минных отсеках гудели рельсы, по которым бежали, дергаясь на стыках, будто железнодорожные вагоны, мины, мины, мины… нет конца этому длиннейшему эшелону! 

Море, как лакомка, сразу начинает рассасывать предохранительный сахар. Где-то на глубине раздается щелчок — все: оторвавшись от якоря, мина приводится в боевое положение. На мостике флагманского «Енисея» сам Коковцев и Прохоров, здесь же лучшие минеры отряда -лейтенанты Матусевич и братья Унтербергеры, мичман Вольбек и Вася Печаткин. Коковцев стоял подле рулевого Мылова: 

— Ванюшка, проси с меня что хочешь, но курс… 

— Есть, ваше превосходительство! Держу как по нитке. 

2124мины выстроились поперек Финского залива в восемь точных линий. Прохоров щелкнул крышкой часов и сказал: 

— Сколько лет гробились на учениях, а спроворили эту канитель за три часа и тридцать восемь минут… 

С этого момента столица была ограждена от нападения германского флота, мины прикрыли от врага мобилизацию северо-западных округов страны. Славная балтийская ночь18 (31) июля 1914 года вошла в историю флотов мира как самое талантливое предприятие, проделанное русскими с блистательным успехом. Николай II не простил флоту этой самостоятельности, но… помалкивал. Лишь единожды, в беседе с французским послом Морисом Палеологом, император сознался: 

— Балтийский флот нарушил мой приказ: они перегородили море минами до объявления войны и без моего ведома… 

Коковцев звонил Ольге на Кронверкский: 

— Я сейчас на дежурном миноносце прибегу в Неву, приготовься быть отдохнувшей и нарядной… Надо, чтобы в день выпуска Игоря мы с тобой, дорогая, не выглядели бедными родственниками на богатых именинах. Целую. Пока все.* * * 

Перед отплытием его задержал на причале Коломейцев: 

— Что вы, сукины дети, натворили этой ночью? — Он был против минной постановки. Коковцев сказал: 

— Не хочу тебя даже слушать. 

— Нет, выслушай. Я ведь не последний человек в этой банде. Сам знаешь, когда я снял Рожественского с «Суворова», даже английские газеты пришли в восхищение… Так? И я вправе спросить. С кем война? Ради чего вы запоганили море? 

— Спроси Эссена. 

— Спрошу! Пусть он скажет, что ему шлют из Питера… «Шансы на мир значительно окрепли»! 

Прибыв в столицу, Коковцев сказал жене: 

— Всю дорогу терзался: а вдруг войны не будет? А я вывалил мины за борт, и теперь, случись мир, экономика России будет подорвана на множество лет, пока все это не протралим. 

— Не терзайся, — ответила Ольга Викторовна. 

Она протянула ему газеты, в которых жирным шрифтом были выделены заголовки: «ГЕРМАНИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ РОССИИ». 

— Теперь хоть ясно… Ты готова? 

— Да. Ты можешь даже танцевать, но я не стану! Не к добру расплясалась я тогда перед Цусимой с Рожественским… 

Морской корпус утопал в живых цветах, было много невест. По углам, будто сычи, сидели затрушенные прабабки (помнившие времена Николая I), чтобы посмотреть на ликование правнуков, ставших офицерами при Николае II. Коковцевы скромненько стояли в Нахимовском зале, где находился фрегат, подаренный Корпусу самим адмиралом Нахимовым — целиком как есть! Обрезанный вдоль ватерлинии, сохранив всю оснастку, корабль, казалось, вечно плывет в океане музыки и восторгов молодого поколения России. На время танцев были включены бортовые и топовые огни, освещавшие ему путь под самым куполом зала. 

— Как красиво правда? — сказала Ольга Викторовна. 

— Очень, — согласился Коковцев, вспомнив свою юность… 

Игорь время от времени навещал родителей, возбужденный от танцев и шампанского. Мать спросила его: 

— А где твоя пассия? И почему танцуешь с чужими? 

— С чужими, мамочка, всегда интереснее… 

— Владя, это твоя школа? — недовольно заметила жена. 

Возник посторонний шум, забегало начальство, всполошились дамы. В дверях показался полицейский пристав. 

— Что случилось? — встревожились родители. Коковцев со смехом сказал Ольге Викторовне: 

— Случилось то, что случается каждый год. Будущие господа офицеры все-таки умудрились натянуть тельняшку на памятник Крузенштерну… Вот это и есть моя школа! 

— А куда же смотрела полиция на набережной? 

— Она валяется у памятника. Ее заранее споили… Когда вернулись домой, Игорь еще витал в кружении вальсов и девичьих улыбок, он беспрекословно решил: 

— В мичманах засиживаться не собираюсь. Один благородный подвиг, как у Дюпти-Туара, — и я лейтенант! И раньше говорил вам, что сделаю такую быструю карьеру, что вы… ахнете. 

— Ложись спать, — велела ему Ольга Викторовна. — Ты, мой миленький, выпил сегодня шампанского больше, чем надо. 

Ощутив привкус офицерской свободы, Игорь за один день успел обойти все увеселительные заведения столицы, в которых раньше бывать ему строго запрещалось. Как ни тяжело было Ольге Викторовне отрывать от себя любимое детище, она все-таки просила мужа скорее забрать сына в Ревель: