— Христом-богом, пошто забижаете? Я ж по первой. 

— Осади! Осади, тебе говорят… 

— Христом-богом! Спросите кого угодно. Или уж я зверь какой? Я ж и сам понимаю, что по две сразу нельзя. 

— А я тебе по-хорошему вдолбачиваю — уйди от греха. 

— Да я вить… хосподи! Побожиться могу. 

— Ежели не отвернешь, чичас тебя в книжку карандашиком вставлю. До конца службы из гальюнов не выберешься… 

Весело живется на флоте. Даже очень весело. Хотя люди тут как люди. То ласковы. То сердиты. В кают-компании «Енисея» рассаживаются офицеры: 

— Что у нас тут сегодня? Суп из тресковой печени, филе из барашка с картофелем, мокко со сливочным тортом. О, как все это осточертело. Хорошо бы гречневой каши со шкварками! 

Эссен поторапливал людей, доказывая: «Делать хорошо можно лишь то, что делаешь не от случая к случаю, а постоянно». Посему он выслал к Порккала-Удд ледоколы, которыеобкололи лед вокруг заградителей, чтобы они скорее вышли на чистую воду. В канале разбитого льда тянулись «Енисей», «Амур», «Ладога», «Нарова», вдруг Коковцев крикнул, чтобы ставили машины на стоп: 

— И дайте на ледоколы парочку зеленых ракет… 

«Ермак» и «Петр Великий» с разгону уперли свои бивни в торосы, из разводий удивленно глядели на корабли лупоглазые, балтийские тюлени. В чем дело? Просто Коковцев заметил, что на острове едут в санках финны. Ему польстили: 

— Ваше превосходительство, у вас отличное зрение. Мимо кораблей с гиканьем пронеслись финские вейки, с которых благодарные островитяне махали шапками. Коковцев, скорчась, опустился на разножку штурмана возле телеграфа: 

— Зрение отличное — да. Но… печень! Кажется, господа, не следовало мне сегодня есть этот жирный суп и торт… 

Образованием камней печень начинала свое отмщение, чтобы теперь он муками расплачивался за все, что выпито и съедено в ресторанах, бездумно и бесшабашно. До конца мая Коковцев лежал в госпитале Гельсингфорса, куда спешно перебралась и Ольга Викторовна, убеждавшая мужа соблюдать строгую диету: 

— Владечка, дорогой, пойми, что ты уже не молод. 

— А ты не кури, — отвечал он ей раздраженно. 

— А ты, миленький, больше не пей. Ни рюмки! 

— Ладно. Не буду… — смирился Коковцев. 

Из госпиталя Владимир Васильевич вышел, удрученный не столько болезнью, сколько разговорами, которых он там наслушался в общении с офицерами высших рангов. Случись война — ни одного дредноута, ни одного крейсера со стапелей не спущено, а из новейших имеется лишь эсминец «Новик», побивающий рекорды мира в оружии и скорости, дапревосходная подводная лодка «Акула». Коковцев загибал пальцы: 

— Крымская кампания — не готовы, турецкая — не готовы, японская — не готовы, сейчас ждем войны с немцами — опять не готовы… Что за ерунда такая? Почему Россия всегда опаздывает? 

Эссен держал флаг на крейсере «Рюрик», куда и пригласил Коковцова в теплый летний день. Они прошли к закусочному табльдоту. В петрушечной зелени покоились громадные волжские осетры, в нежном соку плавали розовые омары, в серебряных корытцах нежилась янтарно-лучистая гурьевская икра. К услугам начальства наготове стояли коньяки и водки, рыжая старка наполняла графин, здесь же — ежевичная, рябиновая. Коковцев с вожделением обозрел это убранство стола. 

— У меня строгая диета, — пожалел он себя. 

— По случаю диеты обязательно выпьем и как следует закусим, — отвечал ему Эссен. — Если ничего такого уже нельзя, так возьми хоть грибочков. У меня ведь тоже гастрит! 

— Придется, — с грустью согласился Коковцев… 

Эссен спросил о количестве мин на арсеналах-мониторах. 

— Шесть тысяч, и все проверены. 

— Готовность флота повышенная, ты это учти. 

— Николай Оттович, а не рано мы стали пороть горячку? По газетам судить, так Германия настроена благодушно. 

— А ты не читай газет — умнее будешь. 

Коковцев-перетащил себе на тарелку жирного прусского угря, еще вчера жившего в свое удовольствие возле унылых берегов Померании. Эссен провозгласил «салют": 

— За мой гастрит и за булыжники в твоих печенках. 

— Салют! — отвечал Коковцев, чокаясь с ним… 

Ольга Викторовна была крайне недовольна: 

— Ты опять выпил. Ну, что мне с тобой делать? Коковцев разматывал с шеи белое кашне: 

— Ольга, целуя меня, не принюхивайся. Обнюхивают только матросов, вернувшихся с берега. А я все-таки адмирал! 

— Это для других ты адмирал, а для меня ты муж… И не забывай, сколько тебе лет. Если не думаешь о себе, так подумай обо мне. Наконец, мог бы подумать и о детях. 

— Ну, начинается, — приуныл Коковцев. 

— Где ты был? 

— Я с крейсера «Рюрик» — прямо из штаба флота. 

— Так что там у вас на крейсере — шалман? 

— Не шалман, а кают-компания. 

— Вот позвоню Николаю Оттовичу и скажу… 

— Звони сколько угодно, мне-то что?* * * 

Был разгар лета, когда модный исполнитель романсов Юрий Морфесси давал платный концерт для офицеров флота в Ревеле. Ольга Викторовна вытащила мужа в Морское собрание, чтобы избавить его от необъяснимой хандры. Морфесси объявил: 

— Дамы и господа, с вашего соизволения я начну этот вечер старинным русским романсом «Эгейские волны». 

— Старинный… — заворчал Коковцев. — Это для него, мальчишки, он старинный, но его распевали на станции Порхова, когда на клипере «Наездник» я первый раз ходил в Японию. 

Ольга Викторовна шепнула мужу: 

— Владя, ты становишься брюзглив, как противный старик. 

— Но я и есть старик, моя дорогая. 

Женщина смежила глаза. Что вспоминалось сейчас ей, бедной? Может, тот невозвратный далекий вечер в Парголове, сад в цветении жасмина, ушастый спаниель на крыльце веранды, положивший умную морду на лапы, и она, молодая и стройная, с теннисной ракеткой в руке, ожидающая, когда скрипнет калитка… 

С нежностью она тронула его руку: 

— Где же ты, очаровательный мичман Коковцев? 

— Хватит гаффов! — отвечал адмирал жене. 

Юрий Морфесси красиво пел, прижимая к груди платок:Раскинулось море широко,Теряются волны вдали,Опять мы уходим далеко,Подальше от грешной земли. 

А что Коковцев? Его молодость уже откачалась за кормою волнами морей, то синих, то желтых, то зеленых, и он, кажется, забыл уже все, но память цепко держала нескончаемое, как сама жизнь, движение волн… Ах, эти эгейские волны!Не слышно на палубе песен,Эгейские волны шумят.Нам берег и мрачен и тесен -Суровые стражи не спят.Ольга Викторовна прикрыла лицо надушенным веером.Не правда ль, ты долго страдала?Минуты свиданья лови.Так долго меня ожидала -Приплыл я на голос любви.