«Голиаф» развил курсовую скорость; примерно в двадцать часов по бортовому времени они разминулись с двумя большими грузовозами, обменялись обычными сигналами, и часом позже автоматы выключили на палубах дневной свет. Пиркс как раз шел из рулевой, когда это произошло. Огромное пространство средней палубы заполнила темнота, продырявленная голубыми шарами ночных светильников. И сразу же засияли покрытые самосветящейся краской тросы, протянутые вдоль стен для ходьбы при невесомости, углы дверей и их ручки, указательные стрелки и надписи на перегородках. Корабль был недвижим, словно стоял в каком-то земном доке. Не чувствовалось ни малейшей вибрации, только климатизаторы почти бесшумно работали, и Пиркс поочередно пересекал невидимые струи чуть более прохладного, слегка пахнущего озоном воздуха. 

Что-то, въедливо жужжа, легонько стукнуло его в лоб – какая-то муха, пробравшаяся зайцем на корабль, – Пиркс посмотрел на нее с неодобрением, он не любил мух, но она уже куда-то исчезла. За поворотом коридор сужался, обходя лестницу и трубу индивидуального лифта. Пиркс ухватился за поручень и пошел наверх, сам не зная зачем; он даже не сообразил, что там расположен звездный экран. Вообще-то он знал о его существовании, но наткнулся на этот огромный черный прямоугольник словно бы случайно. 

В сущности, у него не было какого-то определенного отношения к звездам. У многих космонавтов это особое отношение якобы существовало. В давние времена оно даже считалось сугубо обязательной составной частью романтического «космонавтского шика». Но и теперь почти каждый космонавт старался сыскать в себе какие-то интимные чувства к этим сверкающим скопищам – вероятно, потому, что общественное мнение, сформированное кинофильмами, телевидением, литературой, приписывало пилотам внеземных трасс какой-то особый «космический» облик. Пиркс давно в глубине души подозревал, что все эти ребята бахвалятся и привирают: его лично звезды мало интересовали, ауж болтовню на эту тему он считал полнейшим идиотизмом. Сейчас он остановился, опершись об эластичную трубу, предохранявшую голову от удара о невидимую стекляннуюповерхность, и сразу же опознал лежавший чуть ниже корабля центр Галактики, точнее – направление, в котором следует его искать, потому что дальше взгляд упирался вогромные белесые туманности Стрельца. Это созвездие всегда служило ему чем-то вроде слегка размытого и потому не очень точного дорожного знака – это у него осталось еще со времени службы в патруле, потому что ограниченность поля зрения в одноместных патрульных ракетах часто затрудняла ориентацию по созвездиям, а туманности Стрельца можно было опознать даже на их крохотных экранах. Но Пиркс вовсе не думал о Стрельце как о миллионах пылающих солнц с неисчислимыми планетными системами –вернее, он думал так о нем в молодости, пока сам не очутился в пустоте и не свыкся с нею. Тогда эти юношеские бредни как-то незаметно ушли от него. 

Пиркс медленно приблизил лицо к холодному стеклу, коснулся лбом и застыл так, почти не замечая этого неисчислимого скопища неподвижных ярких точек, местами сливающихся в белое свечение. Видимая изнутри Галактика выглядела как сплошной хаос, как сумбурный итог миллиардолетней игры в огненные костяшки. И все-таки порядок существовал – но на высшем уровне, на уровне многих галактик, и увидеть его можно было только на фотографиях, снятых гигантскими телескопами. На этих негативах галактики кажутся эллипсовидными телами, вроде амеб на различных стадиях развития; только космонавтов это ничуть не интересует, потому что наша Галактика для них – все, а остальное не в счет. «Может, пойдет в счет через тысячи лет», – подумал Пиркс. 

Кто-то приближался. Пенопластовая дорожка глушила шаги, но Пиркс ощутил чье-то присутствие. Он повернулся и увидел темную фигуру на фоне светящихся полос, обозначающих места, где сходились стены и потолок. 

– Кто это? – спросил он негромко. 

– Это я, Томсон. 

– Вы сдали вахту? – спросил Пиркс, чтобы хоть что-нибудь спросить. 

– Да, командор. 

Они стояли молча; Пиркс хотел было снова повернуться к экрану, но Томсон словно чего-то ждал. 

– Вы хотите мне что-то сказать? 

– Нет, – ответил Томсон, повернулся и пошел в ту же сторону, откуда появился. 

«Это еще что?» – подумал Пиркс. Очень похоже было, что Томсон его искал. 

– Томсон! – крикнул он в тишину. 

Шаги снова приблизились. Томсон вынырнул из темноты, едва заметный в фосфоресцирующем свечении неподвижно висящих тросов. 

– Здесь где-то есть кресла, – сказал Пиркс. Он подошел к противоположной стене и увидел их. – Посидите-ка со мной, Томсон. 

Инженер послушно приблизился. Они уселись напротив звездного экрана. 

– Вы хотели мне что-то сказать. Я вас слушаю. 

– Я опасаюсь… 

– Ничего. Говорите. Это личное дело? 

– Да. В высшей степени. 

– Значит, поговорим совершенно неофициально. В чем дело? 

– Я хотел бы, чтобы вы добились успеха, – сказал Томсон. – Предупреждаю сразу: я должен сдержать свое обещание и не скажу вам, кто я такой. Но, так или иначе, я хочу, чтобы вы видели во мне союзника. 

– Разве это логично? – спросил Пиркс. Место для разговора было выбрано неудачно – ему мешало, что он не видит лица собеседника. 

– Пожалуй. Человек был бы заинтересован в этом по вполне понятным причинам, а нечеловек – ну, что его ожидает, если начнется массовое производство? Он будет зачислен в категорию второстепенных граждан, попросту говоря – современных рабов, станет собственностью какой-нибудь корпорации. 

– Это не обязательно. 

– Но вполне возможно. 

– Ну, хорошо. Значит, я должен считать вас союзником? А разве тем самым вы не нарушаете свое обещание? 

– Я обязался не раскрывать своего происхождения и ничего более. Мне поручено выполнять обязанности ядерщика под вашим командованием. Вот и все. Остальное – мое личное дело.