Кажется, ни за что не умрешь в этом целебном, полном неги воздухе, в теплой атмосфере, то есть не умрешь от болезни, а от старости разве, и то когда заживешь чужой век.Однако здесь оканчивает жизнь дочь бразильской императрицы, сестра царствующего императора. Но она прибегла к целительности здешнего воздуха уже в последней крайности, как прибегают к первому знаменитому врачу – поздно: с часу на час ожидают ее кончины. 

Португальцы с выражением глубокого участия сказывали, что принцесса – "sick, very sick (очень плоха)" и сильно страдает. Она живет на самом берегу, в красивом доме, которыйзанимал некогда блаженной памяти его императорское высочество герцог Лейхтенбергский. Капитан над портом, при посещении нашего судна, просил не салютовать флагу,потому что пушечные выстрелы могли бы потревожить больную. 

Хороша зима! А кто ж это порхает по кустам, поет? Не наши ли летние гостьи? А там какие это цветы выглядывают из-за забора? Бывают же такие зимы на свете! 

Меня понесли с горы другою дорогою, или, лучше сказать, тропинкою, извилистою, узенькою, среди неогороженных садов и виноградников, между хижин. Во всю дорогу в глазах была та же картина, которую вытеснят из памяти только такие же, если будут впереди. Нам попадались всё рослые португальцы. Женщины, особенно старые, повязаны платками, и в этом наряде – точь-в-точь наши деревенские бабы. Мы опять остановились у виноградника; это было уже в третий и, как я объявил, в последний раз. Четвертый час – надо было торопиться к обеду. В небольшом домике, или сарае с скамьями, был хозяин виноградника или приказчик; тут же были две женщины. Мне бросилась в глаза красота одной, южная и горячая. Она была высокого роста, смугла, с ярким румянцем, с большими черными глазами и с косой, которая, не укладываясь на голове, падала на шею, – словом, как на картинах пишут римлянок. Другую я едва заметил, хотя она беспрестанно болтала и смеялась. 

Она была… старуха. 

Прежде нежели я сел на лавку, проводники мои держали уже по кружке и пили. "A signor не хочет вина?" – спросил хозяин. Я покачал головой. "А за здоровье синьоры?" – спросилон, заметив, что я пристально изучаю глазами красавицу. "Вино это нехорошо; красавица лучше стоит", – сказал я. Едва мальчишки перевели ему это, как он вышел вон и вскоре воротился с кружкой другого вина. Он с гордостью и уверенностью подал мне кружку и что-то сказал, чего я не понял. Я поклонился красавице и попробовал. "Да, это не то вино, что подавали проводникам: это положительно хорошая мадера". Я с удовольствием выпил глотка два и передал кружку красавице. Она отпила немного, но я сделал ейзнак, чтоб она продолжала; она смеялась и отговаривалась; хозяин сказал что-то, и она кончила кружку. "А за эту?" – сказали проводники. Я обернулся: старуха сидела ужеподле меня. Принесли и еще кружку; я опять попробовал за здоровье старой португалки. 

Благодарностям не было конца. Все вышли меня провожать, и хозяин, и женщины, награждая разными льстивыми эпитетами. 

Мы быстро спустились в город, промчались мимо домов, нескольких отелей, между прочим французского, через площадь. На дороге перегнали меня наши спутники верхом. По дороге пришлось проходить через рынок. Он живо напомнил мне сцену из "Фенеллы": такая же толпа мужчин и женщин, пестро одетых, да еще, вдобавок, были тут негры, монахи; всё это покупает и продает. Рынок заставлен корзинами с фруктами, с рыбой; тут стоймя приставлены к дверям лавок связки сахарного тростника, который режут кусками и продают простому народу как лакомство. Везде лежат кучи зелени, овощей. Вдруг вижу знакомое лицо: это наш спутник, который закупает провизию. Но отчего у него постное лицо? Меня поднесли к нему. "Ах, это вы?" – сказал он, прищурясь и вглядываясь в меня. "А это вы? – сказал я, – что вы так невеселы?" – "Да вот поглядите, – отвечал он, указывая на быка, которого я в толпе народа и не заметил, – что это за бык? В Англии собаки больше: и десяти пудов нет". – "Ну, пойдемте к консулу обедать, – сказал я, – и попробуем, каковы эти быки на вкус". Он вздохнул, и мы отправились. 

Быки здесь в самом деле мелки, но говядина очень хороша. 

На дворе у консула оба носильщика, спустив меня с носилок, протянули ко мне руки, а за ними мальчишки. "Сколько они просят?" – спросил я консула, который смотрел в окно. Он поговорил с ними. "Дорого просят: три доллара, – сказал он. – Как далеко вы были? где?" Но почем я знал, где я был? Я отдал ему фунт стерлинг и просил заплатить и носильщикам, и мальчишкам. Получив деньги, мальчишки быстро скрылись со двора, а носильщики протянули опять руки. "Чего им?" – спросил я консула. "Пустое, не надо! – кричал консул, махая им рукой, – идите, идите! На водку еще просят. Не давайте…" – "Да они три раза взяли с меня натурою, – сказал я, – теперь вот…" Я бросил им по мелкой монете. Они быстро подобрали и с поклонами, быстрее мальчишек, исчезли со двора. А всё на русского человека говорят, что просит на водку: он точно просит; но если поднесут, так он и не попросит; а жителю юга, как вижу теперь, и не поднесут, а он выпьет и все-таки попросит на водку. 

Я застал хозяйку в саду. С ней была пожилая дама, вся в черном, начиная с чепца до ботинок; и сама хозяйка тоже; они, должно быть, в трауре. Хозяйка представила меня старушке: "My mother (матушка)", – сказала она. Сад маленький, но чего тут не было? Кофейные деревья, бананы, ананасы, множество цветов. Хозяйка сорвала одну кофейную почку, открыла и показала нам внутри два уже сформировавшиеся кофейные зерна. "Как жаль, что теперь зима! – говорила она, а муж переводил. – Ничего нет! Вот ананасы еще не поспели, – и она указала на гряду известной вам зелени ананасов. – К десерту нечего подать. Одни только бананы!" Зима! Как жаль, что этакая зима! До какой степени могут избаловаться люди! "А это что? посмотрите-ка, ведь это наш зеленый лук!" – сказал Бутаков, сорвал пучок, и мы с ним отведали нашего северного плода.