Всё сделалось, как сказал казак: через час я мчался так, что дух захватывало. На одной тройке, в скате, я, на другой мои вьюки. Часа через полтора мы примчались на Крестовскую станцию. "Однако лошадей нет", – сказал мне русский якут. Надо знать, что здесь делают большое употребление или, вернее, злоупотребление из однако, как я заметил. "Однако подои корову", – вдруг, ни с того ни с сего, говорит один другому русский якут: он русский родом, а по языку якут. Да Егор Петрович сам, встретив в слободе какого-то человека, вдруг заговорил с ним по-якутски. "Это якут?" – спросил я. "Нет, русский, родной мой брат". – "Он знает по-русски?" – "Как же, знает". – "Так что ж вы не по-русски говорите?" – "Обычай такой…" 

Крестовская станция похожа больше на ферму, а вся эта Амгинская слобода, с окрестностью, на какую-то немецкую колонию. Славный скот, женщины ездят на быках; юрты чистенькие (если не упоминать о блохах). 

"Однако лошадей надо", – сказал я. "Нету", – отвечал русский якут. "А если я опоздаю приехать в город, – начал я, – да меня спросят отчего…" – и я повторил остальное. Опять подействовало. Явились четверо якутов, настоящих якутских якутов, и живо запрягли. Под вьюки заложили три лошади и четвертую привязали сзади, а мне только пару. "Отчего это?" – спросил я. "Ту на дороге припряжем", – сказали они. "Ну, я пойду немного пешком", – сказал я и пошел по прекрасному лугу мимо огромных сосен. "Нельзя, барин: лошадь-то коренная у нас с места прыгает козлом, на дороге не остановишь". – "Пустое, остановишь!" – сказал я и пошел. Долго еще слышал я, что Затей (как называл себя и другие называли его), тоже русский якут, упрашивал меня сесть. Я прошел с версту и вдруг слышу, за мной мчится бешеная пара; я раскаялся, что не сел; остановить было нельзя. Затей (вероятно, Закхей) направил их на луг и на дерево, они стали. Я сел; лошади вдруг стали ворочать назад; телега затрещала, Затей терялся; прибежали якуты; лошади начали бить; наконец их распрягли и привязали одну к загородке, ограждающей болото; она рванулась; гнилая загородка не выдержала, и лошадь помчалась в лес, унося с собой на веревке почти целое бревно от забора. 

"Теперь не поймаешь ее до утра, а лошадей нет!" – с отчаянием сказал Затей. Мне стало жаль его; виноват был один я. "Ну нечего делать, я останусь здесь до рассвета, лошади отдохнут, и мы поедем", – сказал я. 

Он просиял радостью, а я огорчился тем, что надо сидеть и терять время. "Нечего делать, готовь бифстекс, ставь самовар", – сказал я Тимофею. "А из чего? – мрачно отвечал он, – провизия с вьюками ушли вперед". Я еще больше опечалился и продолжал сидеть в отпряженной телеге с поникшей головой. "Чай готовить?" – спросил меня Тимофей. "Нет", – мрачно отвечал я. Якуты с любопытством посматривали на меня. Вдруг ко мне подходит хозяйский сын, мальчик лет пятнадцати, говорящий по-русски. "Барин", – сказалон робко. "Ну!" – угрюмо отозвался я. "У нас есть утка, сегодня застрелена, не будешь ли ужинать?" – "Утка?" – "Да, и рябчик есть". Мне не верилось. "Где? покажи". Он побежалв юрту и принес и рябчика и утку. "Еще сегодня они оба в лесу гуляли". – "Рябчик и утка, и ты молчал! Тимофей! смотри: рябчик и утка…" – "Знаю, знаю, – говорил Тимофей, – я уж и сковороду чищу". Через час я ужинал отлично. Якут принес мне еще две пары рябчиков и тетерева на завтра. 

9сентября. 

"Однако есть лошади?" – спросил я на Ыргалахской станции… "Коней нету", – был ответ. "А если я опоздаю, да в городе спросят" и т. д. – "Коней нет", – повторил русский якут. 

Дорога была прекрасная, то есть грязная, следовательно для лошадей очень нехорошая, но седоку мягко. Везде луга и сено, а хлеба нет; из города привозят. Видел якутку,одну, наконец, хорошенькую и, конечно, кокетку. 

Заметив, что на нее смотрят, она то спрячется за копну сена, которое собирала, то за морду вола, и так лукаво выглядывает из-за рогов… 

Сосны великолепные, по ним и около их по земле стелется мох, который едят олени и курят якуты в прибавок к махорке. "Хорошо, славно! – сказал мне один якут, подавая свою трубку, – покури". Я бы охотно уклонился от этой любезности, но неучтиво. Я покурил: странный, но не неприятный вкус, наркотического ничего нет. 

Еще я попробовал вчера где-то кирпичного чаю: тоже наркотического мало; похоже на какую-то лекарственную траву. Когда я подскакал на двух тройках к Ыргалахской станции, с противоположной стороны подскакала другая тройка; я еще издали видел, как она неслась. Коренная мчалась нахально, подымая шею, пристяжные мотали головами, тоопуская их к земле, то поднимая, как какие-нибудь отчаянные кутилы. Они сошлись с моими лошадьми и дружески обнюхались, а мы, то есть седоки, обменялись взглядами, потом поклонами. Это был заседатель. "Лошадей вот нет", – сейчас же пожаловался я. Он оборотился к старосте и сказал ему что-то по-якутски. Я так и ждал, что меня оба они спросят: "Parlez-vous jacouth?*" – и, кажется, покраснел бы, отвечая: "Non, messieurs**". * Вы говорите по-якутски? – фр. ** Нет, господа – фр. 

Потом заседатель сказал, что лошади только что приехали и действительно 

Нечего делать: заседатель – авторитет в подобных случаях, и я покорился его решению. Мы принялись за чай."У меня есть рябчики, и свежие", – сказал я. "А! – значительносделал заседатель, – а у меня огурцы", – прибавил он. "А! – еще значительнее сделал я. – У меня есть говядина", – сказал я, больше затем, чтоб узнать, что есть еще у него. "У меня – белый хлеб". – "Это очень хорошо; у меня есть черный…" – "Прекрасно!" – заметил собеседник. "Да человек вчера просыпал в него лимонную кислоту: есть нельзя.Но зато у меня есть английские супы в презервах", – добавил я. "Очень хорошо, – сказал он, – а у меня вино…" – "Вино!" Тут я должен был сознаться, что против него я – пас.