"Что скажешь, Прохор?" – говорит барин небрежно. Но Прохор ничего не говорит; он еще небрежнее достает со стены машинку, то есть счеты, и подает барину, а сам, выставиводну ногу вперед, а руки заложив назад, становится поодаль. "Сколько чего?" – спрашивает барин, готовясь класть на счетах. 

"Овса в город отпущено на прошлой неделе семьдесят…" – хочется сказать – пять четвертей. "Семьдесят девять", – договаривает барин и кладет на счетах. "Семьдесят девять, – мрачно повторяет приказчик и думает: – Экая память-то мужицкая, а еще барин! сосед-то барин, слышь, ничего не помнит…" – А наведывались купцы о хлебе? – вдруг спросил барин, подняв очки на лоб и взглянув на приказчика. 

– Был один вчера. 

– Ну? 

– Дешево дает. 

– Однако? 

– Два рубля. 

– С гривной? – спросил барин. 

Молчит приказчик: купец, точно, с гривной давал. Да как же барин-то узнал? ведь он не видел купца! Решено было, что приказчик поедет в город на той неделе и там покончит дело. 

– Что ж ты не скажешь? – вопрошает барин. 

– Он обещал побывать опять, – говорит приказчик. 

– Знаю, – говорит барин. 

"Как знает? – думал приказчик, – ведь купец не обещал…" – Он завтра к батюшке за медом заедет, а оттуда ко мне, и ты приди, и мещанин будет. 

Приказчик всё мрачней и мрачней. 

– Слушаю-с, – говорит он сквозь зубы. 

Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда всё утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил. 

– Ну, что еще? – спрашивает барин. Но в это время раздался стук на мосту. Барин поглядел в окно. "Кто-то едет?" – сказал он, и приказчик взглянул. "Иван Петрович, – говорит приказчик, – в двух колясках". 

– А! – радостно восклицает барин, отодвигая счеты. – Ну, ступай; ужо вечером как-нибудь улучим минуту да сосчитаемся. А теперь пошли-ка Антипку с Мишкой на болото да в лес десятков пять дичи к обеду наколотить: видишь, дорогие гости приехали! 

Завтрак снова является на столе, после завтрака кофе. Иван Петрович приехал на три дня с женой, с детьми, и с гувернером, и с гувернанткой, с нянькой, с двумя кучерамии с двумя лакеями. Их привезли восемь лошадей: всё это поступило на трехдневное содержание хозяина. Иван Петрович дальний родня ему по жене: не приехать же ему за пятьдесят верст – только пообедать! После объятий начался подробный рассказ о трудностях и опасностях этого полуторасуточного переезда. 

– Пообедав вчера, выехали мы, благословясь, около вечерен, спешили засветло проехать Волчий Вражек, а остальные пятнадцать верст ехали в темноте – зги Божией не видать! Ночью поднялась гроза, страсть какая – Боже упаси! Какие яровые у Василья Степаныча, видели? 

– Как же, нарочно ездил. Слышали, уж он запродал хлеб. А каковы овсы у вас? 

И пошла беседа на три дня. 

Дамы пойдут в сад и оранжерею, а барин с гостем отправились по гумнам, по полям, на мельницу, на луга. В этой прогулке уместились три английские города, биржа. Хозяин осмотрел каждый уголок; нужды нет, что хлеб еще на корню, а он прикинул в уме, что у него окажется в наличности по истечении года, сколько он пошлет сыну в гвардию, сколько заплатит за дочь в институт. Обед гомерический, ужин такой же. Потом, забыв вынуть ключи их тульских замков у бюро и шкафов, стелют пуховики, которых достанет всем, сколько бы гостей ни приехало. Живая машина стаскивает с барина сапоги, которые, может быть, опять затащит Мимишка под диван, а панталоны Егорка опять забудет на дровах.