— А что сказать ему в ответ? 

— Ничего, разумеется. Это самый лучший ответ. Да вы, стало быть, хотите жить в его доме? 

— Мне давеча сам Иван Федорович отрекомендовал, — сказал князь. 

— Так берегитесь его, я вас предупреждаю; он теперь вам не простит, что вы ему возвратите назад записку. 

Аглая слегка пожала руку князю и вышла. Лицо ее было серьезно и нахмурено, она даже не улыбнулась, когда кивнула князю головой на прощание. 

— Я сейчас, только мой узелок возьму, — сказал князь Гане, — и мы выйдем. 

Ганя топнул ногой от нетерпения. Лицо его даже почернело от бешенства. Наконец, оба вышли на улицу, князь с своим узелком в руках. 

— Ответ? Ответ? — накинулся на него Ганя: — что она вам сказала? Вы передали письмо? 

Князь молча подал ему его записку. Ганя остолбенел. 

— Как? Моя записка! — вскричал он: — он и не передавал ее! О, я должен был догадаться! О, пр-р-ро-клят… Понятно, что она ничего не поняла давеча! Да как же, как же, как же вы не передали, о, пр-р-ро-клят… 

— Извините меня, напротив, мне тотчас же удалось передать вашу записку, в ту же минуту как вы дали, и точно так, как вы просили. Она очутилась у меня опять, потому чтоАглая Ивановна сейчас передала мне ее обратно. 

— Когда? Когда? 

— Только что я кончил писать в альбом, и когда она пригласила меня с собой. (Вы слышали?) Мы вошли в столовую, она подала мне записку, велела прочесть и велела передать вам обратно. 

— Про-че-е-сть! — закричал Ганя чуть не во всё горло: — прочесть! Вы читали? 

И он снова стал в оцепенении среди тротуара, но до того изумленный, что даже разинул рот. 

— Да, читал, сейчас. 

— И она сама, сама вам дала прочесть? Сама? 

— Сама, и поверьте, что я бы не стал читать без ее приглашения. 

Ганя с минуту молчал и с мучительными усилиями что-то соображал, но вдруг воскликнул: 

— Быть не может! Она не могла вам велеть прочесть. Вы лжете! Вы сами прочли! 

— Я говорю правду, — отвечал князь прежним совершенно невозмутимым тоном, — и поверьте: мне очень жаль, что это производит на вас такое неприятное впечатление. 

— Но, несчастный, по крайней мере, она вам сказала же что-нибудь при этом? Что-нибудь ответила же? 

— Да, конечно. 

— Да говорите же, говорите, о, чорт!.. 

И Ганя два раза топнул правою ногой, обутою в калошу, о тротуар. 

— Как только я прочел, она сказала мне, что вы ее ловите; что вы желали бы ее компрометировать так, чтобы получить от нее надежду, для того чтобы, опираясь на эту надежду, разорвать без убытку с другою надеждой на сто тысяч. Что если бы вы сделали это, не торгуясь с нею, разорвали бы всё сами, не прося у ней вперед гарантии, то она, может быть, и стала бы вашим другом. Вот и всё, кажется. Да, еще: когда я спросил, уже взяв записку, какой же ответ? тогда она сказала, что без ответа будет самый лучший ответ, — кажется, так; извините, если я забыл ее точное выражение, а передаю как сам понял. 

Неизмеримая злоба овладела Ганей, и бешенство его прорвалось без всякого удержу: 

— А! Так вот как! — скрежетал он: — так мои записка в окно швырять! А! Она в торги не вступает, — так я вступлю! И увидим! За мной еще много… увидим!.. В бараний рог сверну!.. 

Он кривился, бледнел, пенился; он грозил кулаком. Так шли они несколько шагов. Князя он не церемонился нимало, точно был один в своей комнате, потому что в высшей степени считал его за ничто. Но вдруг он что-то сообразил и опомнился. 

— Да каким же образом, — вдруг обратился он к князю, — каким же образом вы (идиот! прибавил он про себя), вы вдруг в такой доверенности, два часа после первого знакомства? Как так? 

Ко всем мучениям его не доставало зависти. Она вдруг укусила его в самое сердце. 

— Этого уж я вам не сумею объяснить, — ответил князь. 

Ганя злобно посмотрел на него: 

— Это уж не доверенность ли свою подарить вам позвала она вас в столовую? Ведь она вам что-то подарить собиралась? 

— Иначе я и не понимаю, как именно так. 

— Да за что же, чорт возьми! Что вы там такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился он изо всех сил (всё в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке, так что он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли вы чего, не у помните ли? 

— О, очень могу, — отвечал князь, — с самого начала, когда я вошел и познакомился, мы стали говорить о Швейцарии. 

— Ну, к чорту Швейцарию! 

— Потом о смертной казни… 

— О смертной казни? 

— Да; по одному поводу… потом я им рассказывал о том, как прожил там три года, и одну историю с одною бедною поселянкой… 

— Ну, к чорту бедную поселянку! Дальше! — рвался в нетерпении Ганя. 

— Потом, как Шнейдер высказал мне свое мнение о моем характере и понудил меня… 

— Провалиться Шнейдеру и наплевать на его мнение! дальше! 

— Дальше, по одному поводу, я стал говорить о лицах, то-есть о выражениях лиц, и сказал, что Аглая Ивановна почти так же хороша, как Настасья Филипповна. Вот тут-то я и проговорился про портрет… 

— Но вы не пересказали, вы ведь не пересказали того, что слышали давеча в кабинете? Нет? Нет? 

— Повторяю же вам, что нет. 

— Да откуда же, чорт… Ба! Не показала ли Аглая записку старухе? 

— В этом я могу вас вполне гарантировать, что не показала. Я всё время тут был; да и времени она не имела.