– В чем странность? 

– Он все время пытался заглянуть в глаза то одному, то другому из окружающих и все время улыбался какой-то растерянной улыбкой. 

– Больше ничего? – спросил хриплый голос. 

– Больше ничего. 

Прокуратор стукнул чашей, наливая себе вина. Осушив ее до самого дна, он заговорил: 

– Дело заключается в следующем: хотя мы и не можем обнаружить – в данное время, по крайней мере, – каких-либо его поклонников или последователей, тем не менее ручаться, что их совсем нет, нельзя. 

Гость внимательно слушал, наклонив голову. 

– И вот, во избежание каких-нибудь сюрпризов, – продолжал прокуратор, – я прошу вас немедленно и без всякого шума убрать с лица земли тела всех трех казненных и похоронить их в тайне и в тишине, так, чтобы о них больше не было ни слуху ни духу. 

– Слушаю, игемон, – сказал гость и встал, говоря: – Ввиду сложности и ответственности дела разрешите мне ехать немедленно. 

– Нет, присядьте еще, – сказал Пилат, жестом останавливая своего гостя, – есть еще два вопроса. Второй – ваши громадные заслуги на труднейшей работе в должности заведующего тайной службой при прокураторе Иудеи дают мне приятную возможность доложить об этом в Риме. 

Тут лицо гостя порозовело, он встал и поклонился прокуратору, говоря: 

– Я лишь исполняю свой долг на императорской службе! 

– Но я хотел бы просить вас, – продолжал игемон, – если вам предложат перевод отсюда с повышением, отказаться от него и остаться здесь. Мне ни за что не хотелось бы расстаться с вами. Пусть вас наградят каким-нибудь иным способом. 

– Я счастлив служить под вашим начальством, игемон. 

– Мне это очень приятно. Итак, третий вопрос. Касается этого, как его... Иуды из Кириафа. 

Тут гость и послал прокуратору свой взгляд и тотчас, как полагается, угасил его. 

– Говорят, что он, – понижая голос, продолжал прокуратор, – деньги будто бы получил за то, что так радушно принял у себя этого безумного философа. 

– Получит, – тихонько поправил Пилата начальник тайной службы. 

– А велика ли сумма? 

– Этого никто не может знать, игемон. 

– Даже вы? – своим изумлением выражая комплимент, сказал игемон. 

– Увы, даже я, – спокойно ответил гость, – но что он получит эти деньги сегодня вечером, это я знаю. Его сегодня вызывают во дворец Каифы. 

– Ах, жадный старик из Кириафа, – улыбаясь, заметил прокуратор, – ведь он старик? 

– Прокуратор никогда не ошибается, но на сей раз ошибся, – любезно ответил гость, – человек из Кириафа – молодой человек. 

– Скажите! Характеристику его вы можете мне дать? Фанатик? 

– О нет, прокуратор. 

– Так. А еще что-нибудь? 

– Очень красив. 

– А еще? Имеет, может быть, какую-нибудь страсть? 

– Трудно знать так уж точно всех в этом громадном городе, прокуратор... 

– О нет, нет, Афраний! Не преуменьшайте своих заслуг! 

– У него есть одна страсть, прокуратор. – Гость сделал крохотную паузу. – Страсть к деньгам. 

– А он чем занимается? 

Афраний поднял глаза кверху, подумал и ответил: 

– Он работает в меняльной лавке у одного из своих родственников. 

– Ах так, так, так, так. – Тут прокуратор умолк, оглянулся, нет ли кого на балконе, и потом сказал тихо: – Так вот в чем дело – я получил сегодня сведения о том, что его зарежут сегодня ночью. 

Здесь гость не только метнул свой взгляд на прокуратора, но даже немного задержал его, а после этого ответил: 

– Вы, прокуратор, слишком лестно отзывались обо мне. По-моему, я не заслуживаю вашего доклада. У меня этих сведений нет. 

– Вы достойны наивысшей награды, – ответил прокуратор, – но сведения такие имеются. 

– Осмелюсь спросить, от кого же эти сведения? 

– Позвольте мне пока этого не говорить, тем более что они случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть все. Такова моя должность, а пуще всего я обязан верить своему предчувствию, ибо никогда оно еще меня не обманывало. Сведения же заключаются в том, что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущенный чудовищным предательством этого менялы, сговаривается со своими сообщниками убить его сегодня ночью, а деньги, полученные за предательство, подбросить первосвященнику с запиской: «Возвращаю проклятые деньги!» 

Больше своих неожиданных взглядов начальник тайной службы на игемона не бросал и продолжал слушать его, прищурившись, а Пилат продолжал: 

– Вообразите, приятно ли будет первосвященнику в праздничную ночь получить подобный подарок? 

– Не только не приятно, – улыбнувшись, ответил гость, – но я полагаю, прокуратор, что это вызовет очень большой скандал. 

– И я сам того же мнения. Вот поэтому я прошу вас заняться этим делом, то есть принять все меры к охране Иуды из Кириафа. 

– Приказание игемона будет исполнено, – заговорил Афраний, – но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно трудно выполним. Ведь подумать только, – гость, говоря, обернулся и продолжал: – выследить человека, зарезать, да еще узнать, сколько получил, да ухитриться вернуть деньги Каифе, и все это в одну ночь? Сегодня? 

– И тем не менее его зарежут сегодня, – упрямо повторил Пилат, – у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, – тут судорога прошла полицу прокуратора, и он коротко потер руки. 

– Слушаю, – покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: – Так зарежут, игемон? 

– Да, – ответил Пилат, – и вся надежда только на вашу изумляющую всех исполнительность. 

Гость поправил тяжелый пояс под плащом и сказал: 

– Имею честь, желаю здравствовать и радоваться. 

– Ах да, – негромко вскричал Пилат, – я ведь совсем забыл! Ведь я вам должен!.. 

Гость изумился. 

– Право, прокуратор, вы мне ничего не должны. 

– Ну как же нет! При въезде моем в Ершалаим, помните, толпа нищих... я еще хотел швырнуть им деньги, а у меня не было, и я взял у вас. 

– О прокуратор, это какая-нибудь безделица! 

– И о безделице надлежит помнить. 

Тут Пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на кресле сзади него, вынул из-под него кожаный мешок и протянул его гостю. Тот поклонился, принимая его, и спрятал под плащ.