Пришедший не отказался и от второй чаши вина, с видимым наслаждением проглотил несколько устриц, отведал вареных овощей, съел кусок мяса. 

Насытившись, он похвалил вино: 

– Превосходная лоза, прокуратор, но это – не «Фалерно»? 

– «Цекуба», тридцатилетнее, – любезно отозвался прокуратор. 

Гость приложил руку к сердцу, отказался что-либо еще есть, объявил, что сыт. Тогда Пилат наполнил свою чашу, гость поступил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в блюдо с мясом, и прокуратор произнес громко, поднимая чашу: 

– За нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей! 

После этого допили вино, и африканцы убрали со стола яства, оставив на нем фрукты и кувшины. Опять-таки жестом прокуратор удалил слуг и остался со своим гостем один под колоннадой. 

– Итак, – заговорил негромко Пилат, – что можете вы сказать мне о настроении в этом городе? 

Он невольно обратил свой взор туда, где за террасами сада, внизу, догорали и колоннады, и плоские кровли, позлащаемые последними лучами. 

– Я полагаю, прокуратор, – ответил гость, – что настроение в Ершалаиме теперь удовлетворительное. 

– Так что можно ручаться, что беспорядки более не угрожают? 

– Ручаться можно, – ласково поглядывая на прокуратора, ответил гость, – лишь за одно в мире – за мощь великого кесаря. 

– Да пошлют ему боги долгую жизнь, – тотчас же подхватил Пилат, – и всеобщий мир. – Он помолчал и продолжал: – Так что вы полагаете, что войска теперь можно увести? 

– Я полагаю, что когорта молниеносного может уйти, – ответил гость и прибавил: – Хорошо бы было, если бы на прощание она продефилировала по городу. 

– Очень хорошая мысль, – одобрил прокуратор, – послезавтра я ее отпущу и сам уеду, и – клянусь вам пиром двенадцати богов, ларами клянусь – я отдал бы многое, чтобы сделать это сегодня. 

– Прокуратор не любит Ершалаима? – добродушно спросил гость. 

– Помилосердствуйте, – улыбаясь, воскликнул прокуратор, – нет более безнадежного места на земле. Я не говорю уже о природе! Я бываю болен всякий раз, как мне приходится сюда приезжать. Но это бы еще полгоря. Но эти праздники – маги, чародеи, волшебники, эти стаи богомольцев... Фанатики, фанатики! Чего стоил один этот мессия, которого они вдруг стали ожидать в этом году! Каждую минуту только и ждешь, что придется быть свидетелем неприятнейшего кровопролития. Все время тасовать войска, читатьдоносы и ябеды, из которых к тому же половина написана на тебя самого! Согласитесь, что это скучно. О, если бы не императорская служба!.. 

– Да, праздники здесь трудные, – согласился гость. 

– От всей души желаю, чтобы они скорее кончились, – энергично добавил Пилат. – Я получу возможность наконец вернуться в Кесарию. Верите ли, это бредовое сооружение Ирода, – прокуратор махнул рукою вдоль колоннады, так что стало ясно, что он говорит о дворце, – положительно сводит меня с ума. Я не могу ночевать в нем. Мир не зналболее странной архитектуры. Да, но вернемся к делам. Прежде всего, этот проклятый Вар-равван вас не тревожит? 

Тут гость и послал свой особенный взгляд в щеку прокуратора. Но тот скучающими глазами глядел вдаль, брезгливо сморщившись и созерцая часть города, лежащую у его ног и угасающую в предвечерье. Угас и взгляд гостя, и веки его опустились. 

– Надо думать, что Вар-равван стал теперь безопасен, как ягненок, – заговорил гость, и морщинки появились на круглом лице. – Ему неудобно бунтовать теперь. 

– Слишком знаменит? – спросил Пилат, усмехнувшись. 

– Прокуратор, как всегда, тонко понимает вопрос! 

– Но, во всяком случае, – озабоченно заметил прокуратор, и тонкий, длинный палец с черным камнем перстня поднялся вверх, – надо будет... 

– О, прокуратор может быть уверен в том, что, пока я в Иудее, Вар не сделает ни шагу без того, чтобы за ним не шли по пятам. 

– Теперь я спокоен, как, впрочем, и всегда спокоен, когда вы здесь. 

– Прокуратор слишком добр! 

– А теперь прошу сообщить мне о казни, – сказал прокуратор. 

– Что именно интересует прокуратора? 

– Не было ли со стороны толпы попыток выражения возмущения? Это главное, конечно. 

– Никаких, – ответил гость. 

– Очень хорошо. Вы сами установили, что смерть пришла? 

– Прокуратор может быть уверен в этом. 

– А скажите... напиток им давали перед повешением на столбы? 

– Да. Но он, – тут гость закрыл глаза, – отказался его выпить. 

– Кто именно? – спросил Пилат. 

– Простите, игемон! – воскликнул гость, – я не назвал? Га-Ноцри. 

– Безумец! – сказал Пилат, почему-то гримасничая. Под левым глазом у него задергалась жилка, – умирать от ожогов солнца! Зачем же отказываться от того, что предлагается по закону? В каких выражениях он отказался? 

– Он сказал, – опять закрывая глаза, ответил гость, – что благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь. 

– Кого? – глухо спросил Пилат. 

– Этого он, игемон, не сказал. 

– Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии солдат? 

– Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. 

– К чему это было сказано? – услышал гость внезапно треснувший голос. 

– Этого нельзя было понять. Он вообще вел себя странно, как, впрочем, и всегда.