– Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное? 

– Мне двадцать три года, – возбужденно заговорил Иван, – и я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! – отнесся он отдельно к Рюхину. 

– А на что же вы хотите пожаловаться? 

– На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в сумасшедший дом! – в гневе ответил Иван. 

Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были в Грибоедове, они превратились в прежние, ясные. 

«Батюшки! – испуганно подумал Рюхин, – да он и впрямь нормален? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана...» 

– Вы находитесь, – спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге, – не в сумасшедшем доме, а в клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет надобности. 

Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал: 

– Слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный среди идиотов, из которых первый – балбес и бездарность Сашка! 

– Кто этот Сашка-бездарность? – осведомился врач. 

– А вот он, Рюхин! – ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина. 

Тот вспыхнул от негодования. 

«Это он мне вместо спасибо! – горько подумал он, – за то, что я принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!» 

– Типичный кулачок по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, – и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, который он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе... «Взвейтесь!» да «развейтесь!»...А вы загляните к нему внутрь – что он там думает... вы ахнете! – и Иван Николаевич зловеще рассмеялся. 

Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?! 

– А почему вас, собственно, доставили к нам? – спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного. 

– Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то тряпками и поволокли в грузовике! 

– Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье? 

– Ничего тут нету удивительного, – ответил Иван, – пошел я купаться на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в ресторан к Грибоедову. 

Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал: 

– Ресторан так называется. 

– Ага, – сказал врач, – а почему так спешили? Какое-нибудь деловое свидание? 

– Консультанта я ловлю, – ответил Иван Николаевич и тревожно оглянулся. 

– Какого консультанта? 

– Вы Берлиоза знаете? – спросил Иван многозначительно. 

– Это... композитор? 

Иван расстроился. 

– Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор – это однофамилец Миши Берлиоза! 

Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить. 

– Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза сегодня вечером задавило трамваем на Патриарших. 

– Не ври ты, чего не знаешь! – рассердился на Рюхина Иван, – я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил! 

– Толкнул? 

– Да при чем здесь «толкнул»? – сердясь на общую бестолковость, воскликнул Иван, – такому и толкать не надо! Он такие штуки может выделывать, что только держись! Онзаранее знал, что Берлиоз попадет под трамвай! 

– А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта? 

– То-то и беда, что только я и Берлиоз. 

– Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу? – тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах. 

– Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку... 

– Вот эту? – спросил врач, указывая на изломанную свечку, лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной. 

– Эту самую, и... 

– А иконка зачем? 

– Ну да, иконка... – Иван покраснел, – иконка-то больше всего и испугала, – он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, – но дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо... с нечистой силой знается... и так его не поймаешь. 

Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана. 

– Да-с, – продолжал Иван, – знается! Тут факт бесповоротный. Он лично с Понтием Пилатом разговаривал. Да нечего на меня так смотреть! Верно говорю! Все видел – и балкон и пальмы. Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь. 

– Ну-те, ну-те... 

– Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал... 

Вдруг часы ударили два раза. 

– Эге-ге! – воскликнул Иван и поднялся с дивана, – два часа, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон? 

– Пропустите к телефону, – приказал врач санитарам. 

Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спросила у Рюхина: 

– Женат он? 

– Холост, – испуганно ответил Рюхин. 

– Член профсоюза? 

– Да. 

– Милиция? – закричал Иван в трубку, – милиция? Товарищ дежурный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мною, я сам с вами поеду... Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома... Как ваш адрес? – шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, – а потом опять закричал в трубку: – Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! – вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал «до свидания» и собрался уходить. 

– Помилуйте, куда же вы хотите идти? – заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана, – глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете себя, останьтесь у нас! 

– Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей. – Пустите вы или нет? – страшным голосом крикнул поэт. 

Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаянная ампула.