– Видите ли, прокуратор... Это не особенно сложно. Мстители прошли в тылу дворца Каифы, там, где переулок господствует над задним двором. Они перебросили пакет через забор. 

– С запиской? 

– Да, точно так, как вы и предполагали, прокуратор. Да, впрочем, – тут Афраний сорвал печать с пакета и показал его внутренность Пилату. 

– То, помилуйте, что вы делаете, Афраний, ведь печати-то, наверное, храмовые! 

– Прокуратору не стоит беспокоить себя этим вопросом, – ответил Афраний, закрывая пакет. 

– Неужели все печати есть у вас? – рассмеявшись, спросил Пилат. 

– Иначе быть не может, прокуратор, – без всякого смеха, очень сурово ответил Афраний. 

– Воображаю, что было у Каифы! 

– Да, прокуратор, это вызвало очень большое волнение. Меня они приглашали немедленно. 

Даже в полутьме было видно, как сверкают глаза Пилата. 

– Это интересно, интересно... 

– Осмеливаюсь возразить, прокуратор, это не было интересно. Скучнейшее и утомительнейшее дело. На мой вопрос, не выплачивались ли кому деньги во дворце Каифы, мне сказали категорически, что этого не было. 

– Ах так? Ну, что же, не выплачивались, стало быть, не выплачивались. Тем труднее будет найти убийц. 

– Совершенно верно, прокуратор. 

– Да, Афраний, вот что мне внезапно пришло в голову: не покончил ли он сам с собой? 

– О нет, прокуратор, – даже откинувшись от удивления в кресле, ответил Афраний, – простите меня, но это совершенно невероятно! 

– Ах, в этом городе все вероятно! Я готов спорить, что через самое короткое время слухи об этом поползут по всему городу. 

Тут Афраний метнул в прокуратора свой взгляд, подумал и ответил: 

– Это может быть, прокуратор. 

Прокуратор, видимо, все не мог расстаться с этим вопросом об убийстве человека из Кириафа, хотя и так уж все было ясно, и спросил даже с некоторой мечтательностью: 

– А я желал бы видеть, как они убивали его. 

– Убит он с чрезвычайным искусством, прокуратор, – ответил Афраний, с некоторой иронией поглядывая на прокуратора. 

– Откуда же вы это-то знаете? 

– Благоволите обратить внимание на мешок, прокуратор, – ответил Афраний, – я вам ручаюсь за то, что кровь Иуды хлынула волной. Мне приходилось видеть убитых, прокуратор, на своем веку! 

– Так что он, конечно, не встанет? 

– Нет, прокуратор, он встанет, – ответил, улыбаясь философски, Афраний, – когда труба мессии, которого здесь ожидают, прозвучит над ним. Но ранее он не встанет! 

– Довольно, Афраний. Этот вопрос ясен. Перейдем к погребению. 

– Казненные погребены, прокуратор. 

– О Афраний, отдать вас под суд было бы преступлением. Вы достойны высочайшей награды. Как было? 

Афраний начал рассказывать и рассказал, что в то время, как он занимался делом Иуды, команда тайной стражи, руководимая его помощником, достигла холма, когда наступил вечер. Одного тела на верхушке она не обнаружила. Пилат вздрогнул, сказал хрипло: 

– Ах, как же я этого не предвидел! 

– Не стоит беспокоиться, прокуратор, – сказал Афраний и продолжал повествовать: – Тела Дисмаса и Гестаса с выклеванными хищными птицами глазами подняли и тотчас же бросились на поиски третьего тела. Его обнаружили в очень скором времени. Некий человек... 

– Левий Матвей, – не вопросительно, а скорее утвердительно сказал Пилат. 

– Да, прокуратор... 

Левий Матвей прятался в пещере на северном склоне Лысого Черепа, дожидаясь тьмы. Голое тело Иешуа Га-Ноцри было с ним. Когда стража вошла в пещеру с факелом, Левий впал в отчаяние и злобу. Он кричал о том, что не совершил никакого преступления и что всякий человек, согласно закону, имеет право похоронить казненного преступника, если пожелает. Левий Матвей говорил, что не хочет расстаться с этим телом. Он был возбужден, выкрикивал что-то бессвязное, то просил, то угрожал и проклинал... 

– Его пришлось схватить? – мрачно спросил Пилат. 

– Нет, прокуратор, нет, – очень успокоительно ответил Афраний, – дерзкого безумца удалось успокоить, объяснив, что тело будет погребено. 

Левий, осмыслив сказанное, утих, но заявил, что он никуда не уйдет и желает участвовать в погребении. Он сказал, что не уйдет, даже если его начнут убивать, и даже предлагал для этой цели хлебный нож, который был с ним. 

– Его прогнали? – сдавленным голосом спросил Пилат. 

– Нет, прокуратор, нет. Мой помощник разрешил ему участвовать в погребении. 

– Кто из ваших помощников руководил этим? – спросил Пилат. 

– Толмай, – ответил Афраний и прибавил в тревоге: – Может быть, он допустил ошибку? 

– Продолжайте, – ответил Пилат, – ошибки не было. Я вообще начинаю немного теряться, Афраний, я, по-видимому, имею дело с человеком, который никогда не делает ошибок. Этот человек – вы. 

Левия Матвея взяли в повозку вместе с телами казненных и часа через два достигли пустынного ущелья к северу от Ершалаима. Там команда, работая посменно, в течение часа выкопала глубокую яму и в ней похоронила всех трех казненных. 

– Обнаженными? 

– Нет, прокуратор, – команда взяла с собой для этой цели хитоны. На пальцы погребаемым были надеты кольца. Иешуа с одной нарезкой, Дисмасу с двумя и Гестасу с тремя.Яма закрыта, завалена камнями. Опознавательный знак Толмаю известен. 

– Ах, если б я мог предвидеть! – морщась, заговорил Пилат. – Ведь мне нужно было бы повидать этого Левия Матвея... 

– Он здесь, прокуратор! 

Пилат, широко расширив глаза, глядел некоторое время на Афрания, а потом сказал так: 

– Благодарю вас за все, что сделано по этому делу. Прошу вас завтра прислать ко мне Толмая, объявив ему заранее, что я доволен им, а вас, Афраний, – тут прокуратор вынул из кармана пояса, лежавшего на столе, перстень и подал его начальнику тайной службы, – прошу принять это на память. 

Афраний поклонился, молвив: 

– Большая честь, прокуратор. 

– Команде, производившей погребение, прошу выдать награды. Сыщикам, упустившим Иуду, выговор. А Левия Матвея сейчас ко мне. Мне нужны подробности по делу Иешуа.