По сравнению с улицей, в церкви было тепло. Везунчик почувствовал себя получше. Он вошел в часовню и сел на скамью. Приятно пахло. Это был ладан, или воск, или и то и другое и что-то еще; пахло воспоминаниями детства. Теплились свечи, и огоньки их напоминали об очаге; неподвижные святые, спокойно и ласково смотревшие на него, были ему симпатичны. Какой-то епископ с пастушеской шляпой в руке, казалось, приветствовал его, словно говорил: 

— Добро пожаловать, Везунчик! 

Желая ответить любезностью на любезность, Везунчик попытался было перекреститься, но не сумел. Он ничего не умел. Когда его глаза привыкли к полутьме в часовенке, он различил коленопреклоненных женщин в углу, вокруг исповедальни. Время от времени черный силуэт отделялся от группы и приближался к громоздкому сооружению, от которого тотчас отходил другой подобный же силуэт. 

«Там внутри, наверное, сидит какой-нибудь карлист Ч>,— подумал Везунчик, отнюдь не собираясь оскорблять клир, искренне веря в то, что карлист и священник — одно и то же. 

Ему начинало нравиться здесь. «Но сколько же терпения должно быть у того сеньора, чтобы столько времени торчать в этом шкафу! Сколько же он получает? Скорей всего ничего. Богомолки отходят, не заплатив». 

Ничего. И его, видно, оттуда не выгонят. Когда в часовне стало посвободнее — богомолки, исповедавшись, вскоре уходили,— Везунчик заметил, что остававшиеся обратили на него внимание. «Может быть, я что не так делаю?» — подумал он и на всякий случай опустился на колени. Скрип дощатого настила привлек внимание исповедника, он высунул голову в дверцу, прямо перед Везунчиком, и внимательно посмотрел на него. 

Выгонят? Ничего подобного. Священник, благословляя кающуюся, стоявшую по другую сторону окошечка с жалюзи, высунулся снова в дверцу и поманил Везунчика. 

«Это мне?» — спросил себя носильщик. 

Да, ему. Он даже покраснел, странное дело. 

«Здорово!» — сказал он себе, расцветая от удовольствия. Это его-то позвали, думая, что он собирается исповедаться, и пригласили раньше тех сеньорит, которые стоят в очереди. Какая честь для Везунчика! Никогда в жизни с ним так не обходились. 

Священник снова поманил его, полагая, что Везунчик не заметил его. 

«Почему бы и нет? — подумал простофиля.— Все нужно испытать. Здесь не аюнтамьенто, где я хотел, чтобы мне дали проголосовать и увидеть, что это такое — голосование, а вышло так, что хотя оно и для всех, но не для меня, не знаю уж, из-за каких таких фокусов с этими чертовыми избирательными списками». 

И он поднялся и пошел, стал на колени там, где только что стояла кающаяся женщина. 

— Нет, не там; вот сюда,— сказал священник, указывая ему место прямо перед собой. 

1 Карлисты — участники клерикально-абсолютистского движения, поддерживавшие претендентов на испанский престол дона Карлоса Старшего и дона Карлоса Младшего. 

Отверженный почувствовал что-то странное в груди, что-то среднее между стыдом и неведомой ему нежностью, лицо его вспыхнуло. 

— Сын мой, прочтите покаянную молитву. 

— Я ее не знаю,— ответил Везунчик смиренно, понимая, что здесь нужно говорить правду... истинную, а не ту, что в суде. Кроме того, слова «сын мой» проникли ему в душу, и захотелось поверить им, принять их всерьез. 

Священник помог ему прочитать молитву. 

— Сколько же времени вы не исповедовались? 

— Да... никогда в жизни. 

— Как?! 

— Да вот так. 

Это была девственная целина бессознательного безбожия. Его лишь крестили, до конфирмации дело не дошло. Никто не позаботился о его спасении, а он выучился (и то плохо) только тому, как не умереть с голоду. 

Священник, муж терпеливый и набожный, стал руководить им и обучил всему, чему смог за столь короткое время. Везунчик оказался не из великих грешников, а из тех, кто грешит скорее по легкомыслию; помимо этого, самым скверным грехом его было то, что он напивался и витиевато богохульствовал, но хотя богохульства его были грубы, в них не таилось дурных намерений. И хотя он никогда не исповедовался, вся его жизнь была сплошная эпитимья. Постился он изрядно, а холод, вода и твердь святой земли нашей немало причинили мучений его телу. В этом смысле он был неофитом, готовым к жизни пустынника; и тело его было телом анахорета. 

Мало-помалу сердце Везунчика отозвалось на обращение его в веру, к чему так серьезно и истово стремился священник. Сердце обратилось к вере скорее, чем голова, которая была уж очень крепкой и многого не понимала. 

Священник заставлял его снова и снова заявлять о своей вере, о возвращении в лоно церкви, и Везунчик все это делал охотно. Но священник захотел большего, он захотел, чтобы тот самостоятельно, по-своему выразил свои чувства, свою любовь и верность религии, под сенью которой ему давали приют. Тогда Везунчик подумал-подумал да и воскликнул, словно по вдохновению: 

— Да здравствует Карл Седьмой! 

— Нет, не то, не то!.. Не так,— сказал духовник, улыбаясь. 

— Но ведь карлистов называют клирофобами... 

— Опять не то... 

— Тогда, священников... 

В конце концов с помощью наводящих вопросов, ясных по форме и по языку, порешили на том, что Везунчик продолжит свои занятия с новым другом в том храме, который был открыт для него, когда все двери перед ним закрывались; в храме, где он укрылся от ветра и воды. 

— Так что, Везунчик, ты стал служкой? — говорили ему другие голодные, подшучивая над тем, как серьезно, день за днем, обращался в веру этот бедняга. 

И Везунчик отвечал: 

— Да, и не стыжусь, я пришел к церкви, потому что здесь по крайней мере есть... дружелюбство. 

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ 

Его уже должны были предать смерти через гарроту как вдруг он протянул к толпе руку, давая понять, что хочет говорить.