Пулей вылетел он из-под навеса музыкального павильона, промокнув до костей и понося последними 

1 Здесь: состояния (лат.). 

словами Основателя дружелюбства и его Отца, и оказался на улице — надо было найти убежище ненадежнее. Но все двери были закрыты. По крайней мере для него. Он остановился у кафе, не осмеливаясь войти. Это было общедоступное кафе, но официанты выгнали бы Везунчика, едва заметив, что он такой грязный и жалкий, в лохмотьях, и что он не оставит здесь ни гроша. Работающему носильщику разрешили бы войти, но его, опустившегося до положения нищего... «почетного нищего», потому что он не просил милостыни, хотя «униформа» его и выдавала, его только что взашей бы не вытолкали. Он знал это по опыту... Он прошел мимо аюнтамьенто, где находился и полицейский участок. «Здесь бы меня приняли, будь я пьян, но раз уж я трезв и ничего такого не натворил — ни за что не примут». Не знал Везунчик, какие еще учреждения размещались в этом огромном доме, для него весь дом был полицейским участком, все здесь служило одной цели: задерживать, взимать штрафы, обтесывать парней и посылать их на войну. Прошел мимо университета: по крытой галерее прогуливались, пока бушевала буря, высшие должностные лица, которым нечего было сейчас делать в здании суда. Ему даже в голову не пришло войти туда. Он ведь и читать-то не умел, а там внутри все были ученые. И отсюда его вышвырнули бы швейцары. Он прошел к суду... но час выслушивания лжесвидетелей не наступил — единственно, на что сгодились бы здесь скромные таланты Везунчика: ведь обвиняемым он не был. Как лжесвидетель, не давая себе труда вникнуть в суть преступления, он клялся здесь несколько раз говорить правду, и в самом деле, он всегда говорил правду... ту правду, которую ему приказывали говорить. Смутно он представлял себе, что все шито белыми нитками, но причины ведь были такими сложными! Кроме того, когда разные господа — адвокат, нотариус, прокурор, любой богатей — обращались к нему с просьбой дать показания, ничего дурного в этом не было: ведь во всем городке эти люди слыли за настоящих кабальеро и именно они заставляли его говорить вещи, которые, несмотря ни на что, звучали истиной, потому что исходили от них. 

Он прошел мимо библиотеки. Она тоже была общедоступной, но не для таких голодранцев, к каким он относился. Чутье подсказывало ему, что из этого зала, столь теплого, судя по двум трубам, которые видны были с улицы, его тоже вышвырнут. Наверняка побоятся, как бы он не стянул книги. 

Он прошел мимо банка, казармы, театра, больницы... все то же: для него закрыто. Всюду мужчины в фуражках с галунами стояли в дверях именно для того, чтобы не пускать Везунчиков. 

В лавки он мог войти... при одном условии — немедленно выйти оттуда вон, едва там удостоверятся, что он ничего не может купить, хотя он нуждался во всем. В тавернах в том же духе. Даже в тавернах для него не было дружелюбства. 

И ко всему еще разверзлись хляби небесные, и холод пронизывал его до костей, от сырости его била дрожь... На улице никого, один Везунчик бежал, преследуемый ветром и дождем. 

Он поравнялся с церковью. Открыто. Он вошел, подошел к большому алтарю, и ему никто ничего не сказал. Пономарь или какой-то служка пересек рядом с ним неф и посмотрел, не удивившись его присутствию, без всякой подозрительности, как на любого прихожанина. Совсем близко от амвона Везунчик увидел другого нищего: седобородый старик стоял на коленях, погруженный в молитву, он вздыхал и часто кашлял. Кашель его гулко отдавался под сводами, печально, однообразно, что должно было докучать другим молящимся, но никто не протестовал, никому даже в голову это не приходило.