Кристина вскочила на ноги и, отстраняясь от него, словно боясь, что прикосновение этого человека осквернит святыню, которой она поклонялась, отступила назад и, открыв бесценный томик на первой странице, прочитала: 

— «Тридентский собор», сочинение Виктора Кано. 

Литератор задрожал всем телом; невыносимая борьба разыгралась в его душе; но тщеславие пересилило в нем чувство собственного достоинства, и, преодолевая стыд, он воскликнул: 

— Виктор Кано — это я, я не Флорес, я написал этот роман. 

Гримаса боли, ужаса и разочарования отразилась на побледневшем лице Кристины; и благородная дама, строгая и чистая душой, отвернулась и пошла прочь, но, сделав несколько шагов, обратила к нему лицо и с несказанной грустью промолвила: 

— Какая жалость... 

ОБРАЩЕНИЕ ВЕЗУНЧИКА 

Дождь лил как из ведра, и яростный ветер — Везунчик не знал, что он называется аустро,— безжалостно выметал землю, налетал на пешеходов, словно кавалерия, и закручивал падавшие с небес струи, превращая их в косо направленные жгуты. Ни в подворотнях, ни в подъездах, захлестываемых ветром и водой, не укрыться; все спешили по домам, громко хлопали двери, затихал постепенно шум деловой части города, и разбушевавшаяся стихия теперь вовсю хозяйничала, подобная войску, приступом взявшему крепость. Везунчик, которого буря застигла в Большом парке, где он прилег на скамейку, сперва было укрылся под кроной конского каштана и потому, как поется в одной известной песенке, промок дважды; он взобрался на площадку музыкального павильона, но очень скоро его вышвырнули оттуда больно хлеставшие струи воды; изловчившись, они впивались сбоку, как холодные прозрачные змеи. Казалось, вода сладострастно целует его жалкое тело, проступавшее сквозь дыры свисавшей клочьями одежды. Дешевое, старое сомбреро, по форме напоминавшее головку сыра, цвет которого наводил на мысль, что у шляп тоже есть желчь, потому что из черного оно давно уже стало изжелта-серым, будто болело желтухой, походило на фонтан Алькачофа, окруженный бьющими струями; что же касается ног, обутых в аль-паргаты 1 и словно вылепленных теперь из терракоты, то когда он поднимал их, они казались корнями направляющегося куда-то дерева. Да Везунчик и сам был похож на жалкое деревце или куст, с печальных, иссохших ветвей которого свисали жалкие лохмотья, повешенные будто лишь для того... чтобы намокнуть или 

1 Альпаргаты — обувь на веревочной подошве. 

превратить двгнбшее растение в огородное пугало. Огородное пугало, которое ходило и бегало, спасаясь от непогоды. 

Везунчику было сорок лет, и он так мало преуспел в своей профессии носильщика, что почти забросил ее, потому что она не принесла ему никаких благ. С деньгами у него было совсем скверно, и поэтому именно в это трагическое утро его вышвырнули из жалкой конуры, где он ночевал: слишком устали от его скандалов, от вечной ругани этого ночлежника, не платившего годами. 

— Ладно, тем хуже для них,— сказал себе Везунчик, сам не зная, что имеет в виду, и, растянувшись на скамейке в аллее парка, решил было дать отдых своим костям, но тут вдруг все громы небесные обрушились на него. 

Экономисты говорят, что смысл закона о труде заключается в удовлетворении потребностей при затрате минимума усилий; так вот и Везунчик смутно сознавал, что главное для него — минимум усилий, а стало быть, и потребности надо свести к минимуму. Он был очень рассеян, любил выпить, много спал; живот у него вечно болел, и немудрено: он питал его иллюзиями, скверной холодной пищей и жидкостями — красной, если то было вино, и белой, если водка. Одевался он в обноски таких же бедняков, брошенные даже ими за непригодностью, и, гордясь своей бережливостью в расходах, брался таскать чемоданы раз в год по обещанию, когда в кармане было совсем уж пусто. 

Однажды Везунчик увидел манифестацию рабочих с транспарантом, где было написано: «Восьмичасовой рабочий день!», и, содрогнувшись, подумал: «Черт побери! Восемь часов работы! Из-за этого они лезут на рожон! Да для меня восьмичасовой рабочий день — самая что ни на есть каторга, а бывает это летом, когда полно курортников». 

Если в кармане было хоть два реала, Везунчик просто не в силах был таскать чемоданы. 

Но вместе с тем терпелив он был необыкновенно: голод и холод переносил героически. 

Обычно он бродил мрачный, поникший и размышлял, не без тщеславия, о своей несчастной звезде, которую он называл не столь поэтически — поганой... в общем, весьма грубо. 

Свое прозвище Везунчик (фамилию он не помнил, имя же, кажется, было Бернардо, хотя и за это он бы не мог поручиться) получил в далеком детстве и не знал — за что, как не знают собаки, почему их кличут Нельсон, Нэй или Мулей; если бы он только знал, что такое сарказм, понял бы, почему его так прозвали: он ведь был самым невезучим человеком на свете! Случилось так, что лет тридцать назад (и все тридцать голодные и холодные) было их трое, все трое — уличные знаменитости, нечто вроде мушкетеров-бродяг и воришек: Бочонок, Везунчик и Чудак. Трагическую историю Бочонка Везунчик знал, о нем сочинили рассказ, его же история никогда не будет описана, он пережил свою славу. О его плутнях, когда он был мальчишкой, никто уже не вспоминал; та слава, которая была, можно сказать, почти что оправданием его проказ, умерла, рассеялась, будто жители селения, старея, делались угрюмыми и теряли вкус к шутке. Да и сам он остерегался оправдывать свои дурные поступки и свою леность проделками знаменитого мошенника и штучками Везунчика. 

«Да что и говорить, мир плохо устроен; с глаз долой, из сердца вон». Иногда мимо проходили уже убеленные сединой бывшие юные барчуки, которые когда-то смеялись над его проделками и оплачивали его ранние пороки; но он не подходил к ним и не попросил бы даже самой мелкой монетки, потому что они, пожалуй, не захотели бы узнать его. 

Он хорошо знал, что был один-одинешенек на всей земле. Иногда ему так хотелось, чтобы газета или старая потрепанная книга, которую читал по складам какой-нибудь рабочий, стала для него добрым другом; но он не умел читать. Он ничего не умел. Пристроившись в углу площади, где люди праздно слонялись, прикидываясь, будто ищут работу, он молча слушал разговоры, не очень связные, о политике или о житейских делах. Он никогда не высказывал своего мнения, хотя оно у него и было. Главное — он считал чушью требовать восьмичасового рабочего дня. Чем слушать всякую чепуху, так пусть уж лучше ему почитают газету. Газету он слушал внимательно, и обычно все становилось яснее. Но даже и печатные листы молчали о главном. Все жаловались, что мало зарабатывают; все говорили, что поденного заработка не хватает на их потребности... В этом крылось преувеличение; вот жили бы они как он, почти ни на что не тратясь! О, если бы он работал эти восемь часов, которых другие требовали как минимум (он не говорил «минимум», разумеется), он заработал бы тогда столько, что стал бы богачом. «Опять они просят орудия груда, землю, машины, капитал... чтобы трудиться. Ну и дураки!» Никто не замечал, что беднякам не хватало совсем другого: внимания, уважения, того, что Везунчик обозначал изобретенным им для своих размышлений философа-носильщика словом — дружелюбство. Что же это такое — дружелюбство? Да почти что ничто; всего только то, что проповедовал Христос, судя по тому, что Везунчик когда-то слышал; тот Христос, которого он узнал, не для того, чтобы служить ему, а чтобы поносить его, без всякого дурного намерения, разумеется, даже не думая о Нем; просто говорил, как другие, и богохульствовал, как все. Дружелюбство — это тонкое обхождение, свободный вход повсюду, жизнь рука об руку с господами, умение читать, посещение театра, хоть бы у него и не было денег,— ведь это не имело ничего общего с желанием просветиться и развлечься. При дружелюбстве не следовало выгонять из всех приятных, теплых и веселых мест человека в лохмотьях, и только из-за лохмотьев. Если, как видно, еще слишком долго ожидать, чтобы все мы были равны в отношении сиггщш-Ьиз \ иначе говоря — жилища и денег, и чтобы каждый мог одеваться прилично и в платье своего размера, и если, как видно, не было в мире столько денег, чтобы каждому досталось хоть что-то... почему же тогда было не установить равенства и братства во всем остальном, что не требовало затрат, чтобы бедные и богатые перешли на «ты», приглашали бы друг друга выпить по рюмочке, каждый, кто что-то знал, обучал бы этому бедных, снимал бы шляпу, здороваясь с ними, чтобы позволяли им сидеть у огня и ступать по коврам, и быть депутатами и епископами, и, наконец, пусть бы им дали прожить жизнь достойно, тогда можно и умыться иной раз, коли у других на этот счет предрассудки. Вот что такое было дружелюбством; прежде, считал он, оно было в христианстве и демократии, должно быть оно и в социализме... само слово говорит: социализм... дело социальное, то есть общественное, дело отношений в обществе, единения... дружелюбства.