В конце концов ему удалось убедить ее, что супружеские узы — лишь досадная помеха мистическому родству душ в современном понимании. «Конечно, поощрять разводы дико; это привело бы к распаду семейных связей и дало свободу и без того распущенным нравам; все должно оставаться на своих местах, в соответствии с религиозными и гражданскими установлениями; не надо только забывать, не заостряя особенно на этом внимания, что существуют исключения, не подпадающие под общие правила и стеснительные законы. Кто же решает, какой случай можно признать исключением? Достойные распознают это сами, прислушавшись к голосу своей совести и руководствуясь наитием чувств». 

Все это Виктор выложил перед сеньорой Карра-ско — не одним махом и не в таких приблизительных и обобщенных выражениях, как этр в спешке делаю я, а постепенно, в виде стройной и изящной философской системы — по мере того как они прогуливались на фоне подходящих к случаю морских видов и окрестных пейзажей. 

Когда ему казалось уже, что плод достаточно созрел и пришло время сорвать его, Кано стал замечать, что его собеседница слушает его все более и более рассеянно, и мысли ее заняты не его рассуждениями, а чем-то своим. Однажды вечером, когда Виктор совсем уж было отважился на решительное признание, он застал Кристину в пляжной кабине у самой воды, дочитывающей книгу, обернутую в газету. С этого момента он почувствовал, что все его попытки совратить эту женщину с пути добродетели встречают скрытое сопротивление; она холодно выслушивала его проповеди, выражая иногда своим видом явное неудовольствие. Хотя она и не высказывалась вслух, все ее поведение говорило, что она с ним не согласна. Каково же было его изумление и гнев, когда в одно прекрасное утро незадачливый соблазнитель увидел, что его ученица сидит на берегу рядом со своим ученым супругом, мирно удящим рыбку, и читает свою неизменную книгу, причем читает ее на середине. Значит, она начала читать с начала, она перечитывала! И с какой жадностью она ее перечитывала! Ее глаза метали искры, щеки пылали. Когда Виктор подошел ближе, она захлопнула книгу, спрятала ее под шаль и, взяв под руку вцепившегося в удочку Карраско, нежно и влюбленно прижалась к нему. 

— Пусти, сейчас сорвется,— воскликнул ученый. Она, смеясь, отпустила его руку, никак не реагируя 

на умоляющие знаки Виктора, жестами приглашавшего ее на очередную любовно-философскую прогулку. 

Он понял, что так можно потерять и то немногое, чего удалось добиться, и ему пришлось, хотя это было непросто, умерить пыл, ибо кто же, не боясь показаться смешным, станет раздувать горн красноречия и рассуждать о страсти, когда в ответ его обдают ледяным холодом. 

И вот пришел день, когда ему не стало уже никакой мочи тянуть эту канитель и продолжать ревностные проповеди с дальним прицелом, и тогда, позорно бросив на произвол судьбы все свои завоевания, он с грубой откровенностью, сводящей на нет всю кропотливую предшествующую работу, признался Кристине в безнадежной любви. 

Сеньора Карраско была огорчена; бросив на него задумчивый и усталый от обременительного чтения взгляд, каким она удостаивала его последнее время, она произнесла: 

— Послушайте, Флорес, я прощаю вам эту выходку, потому что сама перед вами виновата; это я довела вас до такой крайности. Не то чтобы я с вами кокетничала, просто... человек слаб. Вы совсем закружили мне голову красивыми разговорами, и я поверила, что здесь тот самый особый случай... ведь ничто не давало повода заподозрить, что вы станете разыгрывать нелепую мелодраму... И потом, честно говоря, вы опоздали. Другой опередил вас. Пожалуйста, не пугайтесь... Ваш соперник... книга. Я даже не помню имени автора; читаю я редко, да и вообще нас, женщин, больше интересует содержание книги, а не кто ее написал. Этим летом я набрала с собой романов, чтобы чем-то заняться; в поезде начала читать первый попавшийся под руку, и он сразу меня захватил; потом... потом появились вы... с устными романами, и, каюсь, я на много дней забросила книгу; когда в моей душе развернулась вполне естественная борьба между заурядной, ничем не выдающейся женщиной из порядочного общества, живущей низкими интересами и мелочными заботами, и избранницей, которую я открывала в себе с вашей помощью, я вспомнила, что уже читала нечто подобное в первых главах этой странной книги... Я вернулась к ней, и мало-помалу она завладела моей душой; теперь я понимала ее лучше, проникала в ее сокровенный смысл... Вы стали соперниками... и книга победила. Потому что все, что вы мне рассказывали, в ней уже было... там это понято, прочувствовано... и отвергнуто; она идет дальше, заставляет меня снова поверить, что я живу правильно, учит находить утешение в чувстве исполненного долга, делает ненавистной самую мысль о грехе, вдыхает поэзию в избитые моральные истины, показывая, что высшее воплощение душевной красоты, ее основа и сущность — в порядочности, а женщина, нарушающая закон супружеской верности, не может считаться порядочной. Здесь в книге все это выражено не так сбивчиво, как выглядит в моем пересказе, и с тою же поэтической силой, какой обладают ваши речи, а может быть, еще лучше. 

И, показав ему заветный том, Кристина добавила: 

— Если бы я могла кого-нибудь полюбить, то, наверно, автора этой книги, но лучший способ выразить ему восхищение, которого он заслуживает... принять его веру... а это значит смиренно следовать своему долгу. 

Не в силах сдержать обуревавших его чувств, Виктор, простирая руки к коленям Кристины, где покоилась обернутая в газету книжка, которую еще недавно он так ненавидел, почти закричал: 

— Ради бога, сударыня, как называется книга... кто автор?