Супругам Карраско даже в голову не пришло заподозрить обман. И, приехав в 3., они, разумеется, продолжали встречаться, что было вполне естественно; но следует здесь заметить, что Виктор из мнительности, свойственной ему, как любому художнику, чье самолюбие надолго переживает его, не решился открыть новым знакомым свое настоящее имя; он назвался именем одного умершего родственника и так и жил в 3., словно какой-нибудь злоумышленник или заговорщик, скрывающий свое подлинное лицо. Он опасался, что, объяви он Кристине — так звали сеньору Карраско: «Я — Виктор Кано»,— и эти два слова, поставленные рядом, ничего не скажут ей или скажут очень немного. Ему так часто встречались люди, получившие, казалось бы, хорошее образование и прилично разбирающиеся в современной литературе, но имеющие при этом весьма смутное представление о Викторе Кано и его творчестве, а то и вовсе не знающие, кто это такой. Он понимал, что если бы Кристина восприняла его признание с безразличием, свидетельствующим о том, что она не имеет понятия о его славе или слышала о нем лишь краем уха, его самолюбие было бы сильно задето, и, чтобы не подвергать свою любовь такому тяжелому испытанию, решил вовсе сбросить со счетов вопрос, насколько развита и образованна любимая им женщина и знает ли она, кто написал «Смиренных» — самый известный его роман. Он любил ее, так сказать, инкогнито, и инкогнито взялся за осуществление плана духовного обольщения, которому способствовала, как он смог вскоре с удивлением и радостью убедиться, мечтательная задумчивость сеньоры Карраско. 

Все, что касается внешних примет и сценического оформления нашей истории, читатель легко может вообразить себе сам, если когда-нибудь ему доводилось жцть летом на морском курорте и ему представился случай завязать роман или хотя бы небольшую интрижку при столь располагающих к этому обстоятельствах; если нет — можете оживить в памяти бессчетную уйму романов, рассказов и комедий, где действие происходит на фоне соответствующих декораций, по ходу дела упоминаются море и песок, а в эпизодических ролях появляются загорелые матросы. 

Знаменитый историк сеньор Карраско, кроме страсти к изучению тайн прошлого, имел не менее пылкую страсть к исследованию морских глубин, в которых предположительно водилась рыба, с самой ранней зари он пропадал на берегу с удочкой, а когда погода портилась, ворошил прибрежный песок в поисках разноцветных ракушек — единственного, что осталось от слабых и смирных живых существ, некогда укрывшихся там от преследования своих более сильных врагов, предпочтя из любви к миру и спокойствию быть заживо погребенными, лишь бы никому не мешать и не возбуждать ничьей алчности. Пока ученый, вооружившись тростниковым удилищем и рыболовной снастью, пытался проникнуть в сокровенные уголки подводного мира, его жена, прогуливаясь по самой кромке прибоя, постигала тайные глубины души под руководством умного и опытного «водолаза» Виктора Кано. 

В первые дни их пребывания в 3. Виктор несколько раз заставал Кристину — то на берегу моря, то в ближайшей сосновой роще, на курортной галерее и даже в столовой гостиницы — за чтением книги, обернутой в газету, по всей видимости, той самой, которую он успел возненавидеть еще в поезде. Но настойчивый поклонник замечал с удовлетворением, что его возлюбленная читает теперь как-то неохотно и рассеянно, а когда он появляется, откладывает книгу в сторону. Раз она даже пожаловалась ему с улыбкой, что ее затянувшемуся чтению не видно конца. «Если так будет продолжаться, я провожусь с одним несчастным романом все лето». Но Виктор так и не поинтересовался ни разу названием книги (настолько велики были в то время его презрение к писательскому сословию и ужас перед литературой), а она, завидя приближение своего нового друга, всякий раз спешила спрятать ее. 

Недели две победа была полностью за живой книгой. Кристину не волновала больше магия печатного слова, и с тою же серьезностью и вниманием, с какими она размышляла в то утро за чашкой кофе, она выслушивала теперь пространные рассуждения, полные необычных моральных сентенций и тонких, тщательно подобранных психологических наблюдений, которые должны были, по мысли Виктора, подготовить ее к тому, чтобы она была способна принять без излишнего негодования признание известного рода, после чего можно было бы переходить к сути дела, то есть к тому, к чему все в конце концов и должно было свестись. 

Где бы ни прогуливались они с сеньорой Карраско — по пляжу ли, в сосновой роще, среди цветущих лугов и кукурузных полей,— Кано, как никогда уверенный в себе, убедивший себя силой воображения, что испытывает к Кристине возвышенную духовную страсть, не уставал развивать перед ней с пылким красноречием метафизические теории любви в духе своего предпоследнего романа, в отточенную прозу которого он облек их так, словно напитал ядом стальное лезвие клинка. Согласно этим идеям, нравственность, без всякого сомнения, необходима; этические последствия позитивизма чудовищны и отвратительны; правота христианства неоспорима в общем и целом; но нравственность — понятие относительное, то есть ее предписания не носят всеобщего и абсолютного характера; большинство моральных догм — не что иное, как сплошная казуистика (в этом частичное оправдание иезуитов и лучшая похвала Игнатию Лойоле и Талмуду). Люди духа, избранные натуры, не нуждаются в нравственных ограничениях, неизбежных, когда речь идет о невежественной и грубой толпе; напрасно душа с болезненным идеализмом отвергает все плотское; вместо того чтобы ненавидеть плоть, делать из нее пугало, душа должна пойти ей навстречу, примириться с ней и, пустив в ход косметические средства искусства, одухотворить плотские радости. Для души всегда есть убежище в этом мире — любовь; подлинная любовь доступна немногим; когда две души, способные понять и почувствовать это, встречают друг друга, их долг — предаться любви вопреки всем препятствиям, воздвигаемым на их пути обществом, и им нет дела до запретов, которые хороши, чтобы сдерживать низменные страсти большинства, но бесполезны, пагубны и нелепы для тех, кто и без того не станет марать грязью и похотью свое святое, единственное и вдохновенное чувство... Так, разливаясь соловьем, водил он Кристину по пшеничным и кукурузным полям и сосновым рощицам, а та внимательно слушала его, не подозревая — или делая вид, что не подозревает,— о том, что должно последовать за этими уроками.