Этим она разжигала еще больше, как ему казалось, родившуюся в нем любовь: женщина, не обращающая на него внимания, одним этим уже была достойна того, чтобы он поместил ее на алтарь Недосягаемого — своего придуманного божества. 

Что она может там читать, черт возьми? Наверняка какой-нибудь роман Доде или, в лучшем случае, Ги де Мопассана... Он не хотел допустить и мысли, что это может быть какой-нибудь современный испанский автор, в особенности кто-нибудь из его друзей. Не приведи господь! 

«Я сам живая книга; я стою больше, чем какая-то жалкая стопка бумаги, плод досужего бумагомараки; эта книжонка через год забудется, как облетевшая с деревьев листва; через два года она превратится в ворох грязных листков, и все ее достоинства, если они у нее были, пойдут прахом и не оставят по себе ничего в памяти читателей... а я навсегда останусь собой; пусть стар годами, но вечно молод душой, полный сил, способный к обновлению, всегда готовый откликнуться на голос любви — сладостного обмана, перед которым меркнут все нирвань; на свете и все добродетельные поступки. 

Литература — глупое занятие, потому что, если книга плохая, она сама по себе глупа, а если хорошая, то глупо и бесполезно предлагать ее толпе, не способной ее оценить. Эта сеньора мила и красива, не спорю, у нее зядумчивый взгляд и весь ее вид исполнен поэзии, ума и ^благородства, но стоит копнуть поглубже, и она окажется такой же, как и все женщины,— умной только с виду, а на самом деле... Если книга, которую она читает, хорошая, что мало вероятно, она все равно ее не поймет, а если плохая — зачем читать плохие книги?» 

Между тем время шло, менялись пейзажи за окнами, а муж все никак не просыпался, и жена, увлеченная своим занятием, не обнаруживала ни малейшего желания оставить его. 

Виктор не мог терпеть дальше и решил идти к горе, если гора не хочет идти к нему. Не найдя другого повода завязать разговор или хотя бы заставить обратить на себя внимание, он произнес: 

— Сударыня, вы не возражаете, если я закурю? Дама подняла голову от книги и, похоже, только 

сейчас заметила его; сообразив наконец, чего от нее хотят, она промолвила с улыбкой, которая, что бы там ни говорил на этот счет Виктор, определенно свидетельствовала о внутреннем уме: 

— Этот вагон для некурящих... 

— Простите, не заметил. 

— Да, но вы не обращайте внимания. Когда мой муж не спит, он только и делает что курит. 

— А, пустяки. Раз нельзя... 

Дама, одарив его взглядом столь же чистосердечным, как проза Кано последнего периода, ответила с ласковой серьезностью: 

— Уверяю вас, табачный дым нисколько меня не беспокоит. Курите. 

И она снова углубилась в чтение. 

После этого короткого диалога Виктор почувствовал себя еще более униженным: он злился и не понимал, зачем ему понадобилось это разрешение, бывшее, по всей видимости, последним отступлением от условностей, которое снисходительно позволила ему попутчица. 

Когда проснулся сеньор Карраско, достойный супруг незнакомки, беседа стала оживленнее: мужчины покуривали, как у себя дома, а сеньора время от времени отрывалась от книги и вставляла словечко в их разговор. 

Едва Виктор узнал, что знаменитый историк сеньор Карраско и его жена будут отдыхать в живописном и весьма оживленном городке на северном побережье, он радостно захлопал в ладоши, объявив, что по счастливой случайности они, оказывается, едут в одно и то же место: он тоже собирается провести это лето в 3. Действительно, при первой же возможности он поменял на одной из станций билет и сделал что нужно, чтобы багаж отправили по назначению. Все можно уладить, если есть деньги и язык подвешен, как надо.