1 Прощаю всех (ит ) 

ими с должной настойчивостью, верой, энтузиазмом и целеустремленностью; ни в грош не ставя свою репутацию, они делают вид, что все еще заботятся о ней. К примеру, упорно продолжают писать, пепгому что не умеют делать ничего другого; по привычке, ибо это лучший способ думать, чувствовать... и страдать. Ч Да взять, к примеру, меня,— продолжал рассуждать Ви)ктор, но теперь мысленно понизив голос, словно сам боялся услышать то, что он думал.— Хоть я и не гений, но все-таки чего-то стою и тоже отказываюсь от своего портфеля, от славы, уже улыбавшейся мне после стольких трудов и стольких мытарств, выпавших мне на долю». 

И он знал, что слова его не хвастовство, не пустой звук, и испытывал тайную гордость, оттого что может подтвердить их фактами. Ведь не далее как в прошлом месяце, в конце мая, он передал издателю рукопись новой книги; но как он сделал это? Как отдают ребенка в приют. Издатель был новичком, не имел ни денег, ни знакомых среди журнальной братии или хотя бы среди газетчиков; Кано согласился уступить ему рукопись, можно сказать, задаром, лишь бы его избавили от необходимости заниматься ее дальнейшей судьбой; он не имел ни малейшей охоты устраивать ей благоприятный прием в печати, поднимать шумиху, улещать подарками критиков, встречаться с репортерами; сбыл ее с рук, а там хоть трава не расти. Она и не росла, где ей было вырасти? Как автор он был известен; четыре или пять написанных им романов привлекли к себе внимание; газеты наперебой превозносили их до небес; его стиль, его манера письма пришлись по вкусу публике, вызвав своей новизной кратковременную вспышку живейшего интереса. Когда вышел из печати последний том, нашлись уже злые языки, высказавшие мысль об упадке; решили, что он свернул с правильной дороги, заговорили об омертвении и застое, об обманутых надеждах, и, что хуже всего, о его пресыщенности и отвращении ко всему привычному и обыкновенному. Вместо того чтобы в новой работе попытаться как-то исправить положение, вернуть утраченные позиции, Виктор с некоторой долей утонченного кокетства, уверив себя, что так и должно быть, приложил все усилия, чтобы его роман показался пошлой толпе плоским и бесцветным. Это была нравственная и простая книга, лишенная того психологического перца, которым в предыдущих своих произведениях он умел пользоваться не хуже какого-нибудь французского тайге 1. По правде сказать, это отсутствие декадентских изысков и мистических бездн было проявлением утонченного духовного сладострастия. Виктор замахнулся здесь на то, чтобы добыть новый, нежнейший сок из выжатого лимона расхожей морали, как именуют ее с глупым презрением, морали, в которой на протяжении веков отложились лучшие качества человеческого ума и сердца. 

Как он и ожидал, его книга — правдивая, благородная, верная традициям добродетели и благочестия, не произвела впечатления, потому что никто не дал себе труда помочь ее успеху; несколько обычных глупостей сказали о ней наши доморощенные критики, из тех, что изо всех сил стремятся не отстать от последней парижской моды с ее наглым материализмом, бесстыдным гедонизмом 2, почерпнутым в публичном доме, и пресловутой нервностью стиля; но достойная критика, та, которая не отличается откровенным цинизмом и готовностью подпевать и нашим и вашим, а также бескорыстный и беспристрастный читатель никак на нее не откликнулись. 

Хотя Виктор и ожидал такого результата, хотя он, собственно говоря, сам стремился к нему, поставив задачу испытать таким способом крепость своего духа и низкий уровень общего эстетического чувства своих соотечественников, он должен был признаться себе, что в некоторые моменты душевной слабости он чувствовал возмущение той холодностью, с какой было встречено его творение, замечательное хотя бы тем, что, будучи поучительным, вело к здоровым и целомудренным размышлениям. 

В этом состоянии душевной смуты, вызванной противоречием между его идеями, его стремлением к отказу от самого себя, к подлинному отречению и реальностью мелочных забот и огорчений, уязвленного авторского самолюбия, он утешал себя мыслью о том, что подобная слабость исходит от низменных инстинктов и побуждений, которыми не научился еще управлять с достаточным искусством его разум, его подлинное «я», его высшая сущность. Как в теле аскета, героя, девственни- 

1 Здесь: писателя новой школы (фр.). 

2 Гедонизм — направление в этике, утверждающее наслаждение как высшую цель и основной мотив человеческого поведения. 

ка порой дают о себе знать голод, страх, похоть, так и в нем поднимает свой голос тщеславие художника; и единственный выход— не обращать на него внимания, подавить его протест. 

Самое лучшее было исчезнуть на время, оставить Мадрид с теснотой его улиц, знакомых наперечет, с окололитературной мышиной возней по углам; бежать, забыть запах типографской краски, зажить наконец настоящей жизнью. Начиналось лето, пора всеобщего переселения. Он сел в поезд. Куда он ехал? На север, к морю — куда угодно. Чем собирался заняться? Он не знал. Он положился на волю случая — пусть несет его душу, куда заблагорассудится. В буфете какой-то станции на рассвете, сидя за столиком, покрытым холодной клеенкой, среди отвратительного, раздражающего шума и толчеи снующих взад и вперед пассажиров, он вдруг понял, чему посвятит себя этим летом, если судьбе будет угодно: он влюбится. Лучше не придумаешь, любовь — самая обманчивая из иллюзий, но в ней волшебным образом воплощено все призрачное очарование обольстительного земного обмана. Благодаря ей мир предстает нашим глазам таким, каким он должен быть. Напротив него перед большой чашкой кофе с молоком задумчиво сидела женщина; ее темные глаза были широко открыты, а густые брови, изогнутые, как лук Купидона, нервно напряжены, словно они сдерживали тяжесть обуревавших ее мыслей. Она была далеко и от этой чашки кофе, и от столика, за которым сидела, и от всего, что было вокруг. За окном ударил станционный колокол; подняв глаза, дама взглянула на Виктора, и он понял, что бесповоротно влюбился в эту женщину, которая и размышлять-то умела не так, как другие. Супруг осторожно тронул ее за локоть, словно пытаясь пробудить ото сна; они поднялись, вышли, и Виктор вышел за ними вслед. Он был полон решимости следовать за сеньорой с задумчивыми глазами, постараться сесть в тот же вагон или хотя бы в тот же поезд, куда бы он ни шел — лишь бы только успеть пересесть. По счастью, дама путешествовала в одном с ним поезде, в соседнем вагоне. Кано собрал вещи, вышел из вагона и, как ни в чем не бывало, вошел в купе, где ехала незнакомка со своим супругом. Никто не заметил ни этой уловки, ни его назойливости. Несмотря на рождающуюся любовь, Виктор немного вздремнул, потому что по утрам всегда чувствовал непреодолимую, смертельную сонливость. Тысячу раз он повторял себе: «Я умру на восходе солнца». Когда он проснулся, утро было уже в полном разгаре, солнце радостно озаряло мир, поезд мчался вперед, супруг спал, а сеньора с бровями, изогнутыми, как лук Купидона, забыв обо всем на свете, жадно читала в углу какую-то книжку небольшого формата в простой бумажной обложке, прозаически обернутую в газету. Для нее не существовало ни спящего рядом мужа, ни приятного на вид незнакомца напротив, ни бескрайней равнины, до самого горизонта покрытой пробивающейся зеленью хлебов по обе стороны дороги, ничего, кроме черных типографских строчек, которые она жадно впитывала в себя глазами. Иногда взгляд ее, казалось, блуждал между строк, и в задумчивости она медлила перевернуть страницу, но мысли, в которые она погружалась, были навеяны книгой; верхом унижения было для Виктора следить, как дама иногда поднимает голову, смотрит в поле, скользит глазами по багажной сетке над его головой, словно проверяя, на месте ли чемоданы, переводит взгляд на его лицо и смотрит в упор невидящими глазами, не замечая его.