— Дела идут скверно. Когда я, в начале карьеры, чтобы набраться опыта, согласился принять портфель министра заморских владений, я убедился, что лекарствами здесь не обойдешься; нужно хирургическое вмешательство, если мы хотим чего-нибудь добиться. 

— И удалось вам настоять на своем? 

— Я не успел. Мои заслуги оценили по достоинству, и я был переведен в государственные министры. И потом... так часто приходится идти на компромиссы! Но что там ни говорите, бессмысленный бунт никогда не одержит верх; наши храбрецы дерутся, как львы; возьмите хотя бы славную гибель генерала... э-э-э... того генерала, что пал при... как там... этот генерал и еще один смельчак, некий капитан... капитан... не помню, как его, проявили патриотизм и мужество, достойное самых знаменитых героев нашей истории. Генерал... и другой, этот капитан, заслуживают памятника; их имена должны быть высечены золотыми буквами на стене Конгресса... Но все равно, дела идут из рук вон плохо... Нет людей, способных взять в свои руки... 

— Так вы здесь пересаживаетесь на Сантандер? Что ж, желаю удачи! Возвращайтесь со славой, а главное — невредимым... А если вам что-нибудь понадобится, вы знаете, лейтенант, где меня искать... все лето на острове Уайт... Каус, Райд, Вентнор и Осборн... 

Герцог и дама в трауре остаются одни. Стараясь не показаться навязчивым, экс-министр пытается завязать разговор. 

Дама отвечает односложно, а то и вовсе ограничивается жестами. 

Пергамино это раздражает, ему становится скучно. На какой-то станции его попутчица с нетерпением выглядывает в окно. 

— Я здесь! — кричит она вдруг.— Фернандо, Аде-ла, я здесь... 

Мужчина и женщина, тоже одетые в траур, поднимаются в вагон, обнимаются с дамой; упав на грудь женщины, та разражается рыданиями. 

Поезд трогается с места. Прощальные возгласы, поцелуи, слезы... 

И вот они снова одни в купе. 

Пергамино, не в силах больше сдерживать любопытство, отбрасывает страх, что его сочтут бестактным. Любой ценой он хочет знать, чем вызвана такая скорбь, что послужило причиной этого траура... И слышит холодный, сухой, ироничный ответ сквозь слезы: 

— Я вдова того самого другого.., капитана Фернандеса. 

СОПЕРНИКИ 

«Читателю, не лишенному наблюдательности, не раз уже приходилось, наверно, замечать, что в современной литературе, особенно в тех странах, где она находится в расцвете и достигла высот духовности, вдруг привлекает к себе на какое-то время всеобщее внимание тот ил)и иной молодой писатель, наделенный недюжинным талантом и возвышенной душой, с задатками гейиально-сти, но проходит небольшой срок и этот любимец публики как бы устает, талант его выдыхается и меркнет, его одолевают сомнения, он отказывается от борьбы за первое место и позволяет другим прийти себе на смену в глазах читателей, чтобы внушить такие же надежды и, в свою очередь, вызвать такое же разочарование. Некий проницательный критик, отметив это явление, решил, что все объясняется слабостью натуры этих молодых людей — неудавшихся гениев, в каком-то смысле (если иметь в виду не результат, не совокупность законченных произведений), может быть, и превосходящих подлинных гениев, ограниченных как раз тем, что составляет их главное достоинство,— сосредоточенностью на своей идее, огромностью и исключительностью поставленной перед собой задачи, но значительно им уступающих упорством и энергией, то есть общечеловеческими качествами». 

Дойдя до этих слов, Виктор Кано захлопнул книгу, где все это было написано, и принялся размышлять о прочитанном. 

«Так оно, должно быть, и есть; только я назвал бы их не неудавшимися гениями, а скорее гениями без портфеля, как это сделал один русский писатель. Подобно тому как иные избранные натуры, отвергая мирские соблазны и суетность всего земного, отказываются вообще что-либо делать для достижения успеха и подавляют в себе гордость и эгоистические устремления, находятся в нашей современной литературе люди, которым среди великого духовного банкротства наших дней, среди крушения идей и надежд, дано еще ощутить пусть неосознанную, но искреннюю тоску по простым нравственным поступкам и отношениям, почувствовать исходящее от них очарование, и не то чтобы в силу навязанных себе принципов или под чьим-то давлением, а из инстинктивной тяги к добру, из меланхолической, что ли, предрасположенности к самоотречению. Когда человек видит и сознает, что все на свете суета, кроме доброго сердца, стоит ли ему тогда стараться попусту, затевать что-то в силу одних только мелочных побуждений, стремиться к успеху, который при ближайшем рассмотрении оказывается суетным. Они отказываются от славы не потому, что им нравится поза непризнанных гениев, они не станут метать громы и молнии, как это делали их собратья во времена Гейне и Флобера, с язвительной усмешкой указывая на пропасть, отделяющую художника от филистера, от буржуа, но, подобно Карлу V перед гробницей Карла Великого, восклицают: «Регйопо а 1и1-И» \— провозглашая, что все мы братья перед лицом праха, тлена и небытия, и убивают в душе своей всякие литературные притязания и тягу к искусству, отказываясь быть гениальными, потому что гениальность требует большого труда, и это не одно и то же — быть гениальным и быть добрым и смиренным, каковым каждому следует быть; ведь существует два рода смиренных людей: одних так уж создал господь, и это первейшие, наилучшие и самые надежные, другие сами пришли к смирению путем размышлений, душевных мук, наблюдений, любви, неприятия и отречения. Сегодня существует целая разновидность людей, нечто вроде переодетых траппистов, убирающих со своей головы ореол гениальности, как те обрезают волосы, принимая постриг, и так же мало сожалеющих о призрачном украшении — славе, которого они добровольно себя лишают, как послушник — о прядях волос, опадающих к его ногам. И не так важно, что эти новейшие сектанты отречения продолжают жить в миру, сочиняют стихи, романы, эссе; все это только видимость, может быть, способ заработать на хлеб и развлечения; в глубине же души нет ничего; нет ни желаний, ни замыслов, ни стремления внести смысл в свою жизнь, подчинив ее какой-то цели; ничего из того, чем обладала, например, всеобъемлющая личность Гете, вобравшего в себя весь мир, чтобы иметь возможность чувствовать свою сопричастность всему на свете, оставаясь в душе эгоистом; тем не менее все их считают художниками, писателями; может показаться, что они по-прежнему претендуют на первое место... не имея для этого достаточных способностей. Возможно, этих способностей у них и вовсе нет — им не важно, даже имея их, они не воспользовались бы