1 Индианцы — так называли в Испании людей, отправлявшихся в Новый Свет (Вест-Индию) в надежде разбогатеть. 

пассажирский поезд из Хихона, увозивший ее единственную любовь и привязанность — ее дорогого брата. Вдалеке просвистел паровоз, затем в ложбине показался поезд и, словно молния, промелькнул мимо Росы. Подбежав к самой насыпи, чуть не падая под колесо, девушка разглядела в вагоне третьего класса новобранцев, которые кричали и размахивали руками, прощаясь с Мелькавшими рощицами, родными полями и лугами, с оставленной дома зазнобой. Их везли на братоубийственную войну, умирать за короля и за идеи, которых они совсем не понимали. Пинин, перегнувшись из окна вагона, протягивал руки навстречу сестре: близнецы почти коснулись друг друга. И сквозь скрежет колес и неистовые крики новобранцев Роса различила родной голос брата, который, рыдая, выкрикивал, словно охваченный далеким горестным воспоминанием: 

— Прощай, Роса! Прощай, Кордера! 

— Прощай, Пинин! Прощай, мой родименький! Пинина увозили туда же, куда когда-то увезли 

старую Кордеру. Его увозил все тот же далекий мир. Мясо коровы — для обжор, для индианцев; частица ее самой — пушечное мясо для безумных честолюбцев, для удовлетворения чужого тщеславия! 

Так с болью в сердце думала бедная девушка, глядя, как исчезает вдали поезд. Его печальным, тоскливым гудкам вторило эхо, оно отзывалось в каштановых рощах, в долинах, в горах... 

Теперь она осталась совсем одна! Вот когда, вот когда луг Сомонте стал настоящей пустыней. 

— Прощай, Пинин! Прощай, Кордера! 

С какой ненавистью смотрела Роса на усыпанное шлаком полотно железной дороги, с каким гневом взирала она на телеграфный столб! О, как права была Кордера, не желая даже приближаться к нему! То был чужой, враждебный мир, отнимавший у людей самое дорогое. Невольно Роса прислонилась головой к телеграфному столбу, который, словно победный штандарт, возвышался на вершине луга Сомонте. В сердце сухого соснового дерева ветер пел свою металлическую песнь. Вот теперь Роса понимала ее. То была песнь печали и одиночества, слез и смерти... 

В трепетном дрожании проводов Роса, казалось, слышала далекие стенания, рыдающий голос, уносимый безостановочно мчавшимся поездом: 

— Прощай, Роса! Прощай, Кордера! 

В ПОЕЗДЕ 

Герцог дель Пергамино, маркиз Нумансийский, граф де Пеньясарриба, советник по части широкопутных и узкоколейных дорог, бывший государственный министр и министр заморских владений... не может совладать с собой... от возмущения готов лезть на стену... на стенку вагона первого класса, ибо всему в конце концов бывает предел. Посудите сами, от Мадрида он едет худо-бедно в отдельном купе, правда, служебном, где не очень-то развернешься, но он вынужден довольствоваться и этим, так как из-за нерадивости служащих для него не нашлось ничего более приличного, не говоря уже о месте в спальном вагоне. И вот, стоило ему, наконец, задремать, в самую полночь посреди Кастилии, вламываются к нему, как к себе домой, рассыпаются в извинениях... И за что?.. За то, что ему, видите ли, придется смириться с присутствием еще двух попутчиков: сеньоры в трауре под густой вуалью и артиллерийского лейтенанта. 

Этого еще не хватало! О каком проявлении рыцарского благородства может идти речь; когда благородный испанец садится в поезд, он пускает побоку все эти средневековые предрассудки и становится сущим англичанином: он будет отстаивать свой Ноте * — свое купе, даже если для этого придется пустить в ход те познания в известном виде спорта, кои наш герцог приобрел в бытность свою студентом в Итоне 2. 

Требовать от него — советника, сенатора, герцога, экс-министра, чтобы он позволил незнакомым людям расположиться в одном с ним купе после того, как ему было отказано в спальном вагоне, на который он имеет право! Какая наглость! Только через его труп! 

Дама в трауре, сгорая от стыда, в замешательстве делает попытку уйти, поискать приюта где угодно, хоть в багажном вагоне, лишь бы на нее не кричали... Но артиллерийский лейтенант, встав в дверях, загораживает выход и с величайшим спокойствием и достоинством отстаивает свои права, права их обоих. 

— Милостивый государь, я не оспариваю ваше право жаловаться на невнимательность по отношению 

1 Дом (англ.). 

2 Итон — город в Англии, славящийся своим колледжем, основанным в 1440 году. 

к вам со стороны железнодорожной компании, но у меня и, по всей видимости, у этой сеньоры тоже билеты в первый класс; все остальные купе этого класса заняты; прицеплять еще один вагон на этой станции никто не будет... Здесь же у вас есть свободные места, и мы их займем. 

чНачальник станции делает робкую попытку поддержать притязания лейтенанта, но герцог ®тут же обрывает его. Тогда артиллерист подзывает жандармского капрала, который, вникнув в суть дела, решает придать железнодорожным правилам силу закона военного времени, объявив, что вдова (он производит ее во вдовы) и сопровождающий ее лейтенант останутся в купе герцога, а уж потом он пусть жалуется кому там положено. 

Пергамино протестует, но вскоре успокаивается и даже предлагает офицеру великолепную сигару, выяснив попутно, что тот торопится догнать свой полк, отплывающий на -Кубу. 

— Едете защищать единство и территориальную целостность родины? 

— Ничего не попишешь, на сей раз жребий пал на меня. 

— Ничего не попишешь? Вы недовольны? 

— Да, у меня здесь остаются мать и жена, обе больные, и двое детей младше пяти лет. 

— Ах, вот как; это прискорбно... Но когда родина зовет... 

— Я все понимаю, господин герцог. Сначала долг, потом все остальное. Потому и еду. Но всего остального тоже жалко. А вы куда направляетесь, позвольте узнать? 

— Ну... для начала в Биарриц, потом на север Франции... только все это, знаете ли, приелось; хочу переехать пролив и провести август-сентябрь на острове Уайт... Каус, Вентнор, Райд, Осборн... где-нибудь там. 

Дама в трауре, не поднимая вуали, молча сидит в углу купе. Герцог не обращает на нее внимания. Пробежав глазами газету, возобновляет разговор с артиллеристом, который не очень-то многословен.