В Натаойо, на перекрестке дорог, Чинта все же чуть было не расстался с Кордерой. Подвыпивший крестьянин из Карьб, который целый день вертелся вокруг 

Антона, предлагая ему немногим меньше, чем тот запрашивал, решил еще раз попытать счастья. Он все набавлял и набавлял: в душе его боролись жадность и желание купить корову. Но Антон был непоколебим, как скала. Крестьяне не раз уже били по рукам, останавливаясь посреди дороги и задерживая других. Но в конце концов жадность взяла верх: разница в пятьдесят песо разделила их, словно пропасть, они разняли руки, и каждый отправился восвояси. Антон увел Кордеру домой по дороге, заросшей еще не распустившейся жимолостью и буйно цветущей ежевикой. 

С того дня, как Пинин и Роса почуяли недоброе, они не знали ни минуты покоя. Среди недели в дом Антона собственной персоной явился управляющий. Это был крестьянин того же прихода, что и Чинта, грубый и жестокий с задолжавшими издольщиками. Антон, не выносивший грубого обращения, весь позеленел, когда управляющий пригрозил согнать его с земли. Хозяин больше не намерен ждать? Что ж, Чинта продаст свою корову задарма, за ничто. Выхода-то нет: или плати, или убирайся вон. В ближайшую субботу Пинин пошел с отцом на базар в Умедале. Мальчуган со страхом смотрел на мясников с боен, этих хозяев рынка. Какой-то кастильский прасол дал за Кордеру подходящую цену и купил ее. Он поставил ей на боку клеймо, и Кордера могла вернуться в свое стойло, но она уже была чужой, проданной, и даже колокольчик у нее на шее позвякивал печальней, чем обычно. Следом за Кордерой, низко опустив голову, понуро плелись Антон Чинта и Пинин с красными, заплаканными глазами. Роса, узнав о продаже Кордеры, крепко обняла ее; корова покорно подставила голову ласке, как подставляла ее под ярмо. 

«Эх, уведут старуху! — думал нелюдимый Антон, и сердце его разрывалось на части.— Конечно, она — животное, но ведь ребятам она заменяла и мать, и бабку!» 

В те мрачные дни на пастбище, на зеленом лугу Сомонте, царила зловещая тишина. Кордера, не догадываясь о своей горькой судьбе, мирно паслась и отдыхала зиЬ зреае ае^егпкаИз *. Вот так же, наверно, будет она пастись и за минуту перед тем, как обух мясника свалит 

1 Под знаком вечности (лат.). 

ее замертво наземь. А Роса и Пинин в отчаянии лежали на траве, теперь уже совсем ненужной, и с ненавистью смотрели на проходящие поезда, на телеграфный столб с проводами... Незнакомый грозный мир, уходящий вправо и влево вместе с проводами, забирал у них самое дорогое — Кордеру. В четверг вечером состоялось прощание. За Кордерой пришел агент от кастильского прасола. Он заплатил деньги, распил с Антоном магарыч, и Кордеру вывели из стойла. Чинта хватил лишнего и был сильно возбужден; тяжесть монет в кармане возбуждала его еще больше. Чтобы как-то забыться, он принялся говорить, говорить без конца, вовсю расхваливая свою корову. Агент посмеивался, слушая неуемные восторги Антона. Сколько жбанов молока давала Кор-дера! А какая она была выносливая и послушная в упряжке! Антон и думать не хотел, что через день-другой из нее наделают котлет и бифштексов. Он представлял себе Кордеру живой и здоровой — пусть работающей на другого хозяина, забытой им и его детьми, но живой, счастливой... 

Пинин и Роса, тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки, сидели на куче сухого навоза — единственном воспоминании об их Кордере и былых заботах о ней. Дети смотрели на недруга глазами, полными ужаса. В минуту прощанья они бросились к любимице, и сколько тут было слез, объятий, поцелуев! Близнецов невозможно было оторвать от Кордеры, Антон, у которого уже прошло возбуждение, вызванное вином, совсем упал духом. Он скрестил на груди руки и ушел в темный хлев. 

А дети еще долго шли по уличке вдоль высокой изгороди и никак не хотели отстать от Кордеры, которая понуро плелась за незнакомым ей равнодушным человеком. Вконец расстроенный Антон кричал вслед детям: 

— Довольно, довольно, ребята! Слышите, что я вам говорю? Полно хныкать! 

А у самого в голосе слышались слезы. 

Спускалась ночь. Темная уличка, которую делала еще темней высокая живая изгородь, образующая над ней свод, скоро совсем поглотила Кордеру. Некоторое время о ней еще напоминало легкое позвякивание колокольчика, замиравшее вдалеке среди томительного стрекотания кузнечиков. 

— Прощай, Кордера! — безутешно рыдая, кричала Роса.— Прощай, моя родименькая! 

— Прощай, Кордера! — вторил ей горестно Пинин. 

— Прощай, прощай! — тихо, на свой лад, отвечал издалека колокольчик. И этот скорбный, жалобный звон тонул среди других звуков июльской деревенской ночи. 

На другой день, как обычно, спозаранку Пинин и Роса побежали на луг Сомонте. Прежде они никогда не замечали его безмолвия, но в этот день луг без Корде-ры показался им настоящей пустыней. Внезапно раздался свисток локомотива, показался дымок, а за ним и весь состав. Через узенькие окошечки мрачного товарного вагона близнецы увидели коров, испуганно таращивших глаза. 

— Прощай, Кордера! — крикнула Роса, догадываясь, что в одном из вагонов находится их подруга. 

— Прощай, Кордера! — как эхо, отозвался Пинин, яростно сжимая кулаки и грозя поезду, летевшему в Кастилию. 

Мальчуган, лучше сестры разбиравшийся в житейских делах, твердил, горько плача: 

— Ее везут на бойню... На мясо для разных господ, для попов и индианцев *. 

— Прощай, Кордера! 

— Прощай, Кордера! 

И близнецы с ненавистью смотрели на железную дорогу, на телеграфный столб — символ того жестокого мира, который теперь пожирал их друга, товарища игр и молчаливых ласк, отбирал у них Кордеру, чтобы превратить ее в лакомство для богатых обжор... 

— Прощай, Кордера! 

— Прощай, Кордера! 

Прошло немало лет. Пинин стал взрослым парнем, и его взял к себе на службу король. Шла карлистская война. Антон Чинта был арендатором у помещика из побежденного лагеря, и не к кому было обратиться за помощью, чтобы признать Пинина негодным к военной службе. Да он к тому же был крепок, как молодой дубок. 

В один пасмурный октябрьский день Роса одиноко стояла на лугу Сомонте. Она ждала, когда пройдет