ЛЕОПОЛЬДО АЛАС-И-УРЕНЬЯ 

«ПРОЩАЙ, КОРДЕРА!» 

Их было трое неразлучных друзей: Роса, Пинин и Кор дера. Луг Сомонте — треугольный лоскут зеленого бархата — ниспадал, словно полог, по склону холма. Один из углов этого зеленого треугольника огибала железная дорога Овьедо — Хихон, а у вершины его, как победный штандарт, возвышался телеграфный столб с белыми чашечками и ровно натянутыми, убегающими вправо и влево проводами. Столб этот воплощал для Пинина и Росы обширный, неведомый, таинственный, внушающий страх и совершенно непонятный им мир. Изо дня в день присматривался Пинин к спокойному, безвредному, добродушному дереву, без сомнения желавшему утвердиться в их деревне и во что бы то ни стало казаться простым сухим стволом. 

Наконец, после долгих колебаний, мальчуган осмелился подойти к нему, а затем и взобраться почти до проводов. Но у Пинина не хватало решимости дотронуться до самого верхнего изолятора, который напоминал ему кофейные чашечки,— он видел такие в монастыре Пуао. Сидя на столбе, мальчик каждый раз испытывал перед таинственной неизвестностью благоговение и страх и спешил соскользнуть вниз, чтобы почувствовать под ногами знакомую землю. 

Роса, менее храбрая, чем Пинин, но более зачарованная неизведанным, довольствовалась тем, что прикладывала ухо к сосновому столбу и подолгу простаивала, вслушиваясь в монотонный гул проводов, звеневших под напором ветра. В этом гудении, порой столь же резком и сильном, как звук камертона, Росе чудились далекие «бумаги», «письма», летящие по проволоке, непонятный язык, на котором переговаривались незнакомые ей люди. Но девочка не испытывала ни малейшего желания узнать, о чем же говорят эти люди, живущие в разных уголках далекого мира. Какое ей было до этого дело? Ее занимало гудение ради гудения — звук и его таинственность. 

Кордера, более уравновешенная, чем ее товарищи,— и то сказать: ведь она была старше их,— воздерживалась от общения с цивилизованным миром и лишь издали созерцала телеграфный столб, созерцала с тем безразличием, которого он заслуживал. Она взирала на него, как на ненужную, мертвую, совершенно бесполезную вещь, не пригодную даже для того, чтобы почесать бока. Ведь Кордера была старая корова, прожившая долгую жизнь. Она часами лежала на лугу, не тратя попусту времени — опыт по этой части у нее был изрядный,— и больше размышляла, чем паслась, наслаждаясь безмятежной жизнью под спокойным серым небом родного края. Она больше заботилась о духовной пище — ведь и у животных есть душа,— и не будь подобное сравнение нелепым, мы сравнили бы размышления умудренной опытом коровы с величавыми назидательными одами Горация. 

Кордера с нежностью бабки любовалась играми своих пастушат. Если бы она умела улыбаться, то непременно улыбнулась бы, узнав, что Пинин и Роса обязаны следить за ее поведением: не позволять ей убегать, забираться на железнодорожную насыпь или заходить в чужие владения. Но ей ли было лазить по насыпям, ей ли забредать в соседские поля! 

До того ли ей было теперь? Ей лишь бы пощипать немного травы — с каждым днем она ела все меньше,— но пощипать дельно, с толком, не глазея понапрасну по сторонам; выбрать самую сочную траву, а затем блаженно улечься, пережевывая, как жвачку, свои мысли, и наслаждаться драгоценной возможностью не страдать, а просто дышать и жить. Вот что было самым важным в ее жизни, а все остальное — опасные, безрассудные авантюры. 

Кордера уже не помнила, когда у нее появлялись игривые желания. Бык, бешеные скачки и прыжки по полям и лугам — все это было так давно' 

Мирное существование Кордеры было нарушено лишь однажды — в день пуска первого поезда. Когда Кордера увидела паровоз, она словно обезумела. Перескочив через самый высокий плетень луга Сомонте, она стремглав бросилась бежать по чужим полям и огородам. И еще долго при каждом появлении^поезда ужас овладевал ею с новой силой. Но мало-помалу Кордера свыклась с шумом и грохотом, не причинявшими никакого вреда. Убедившись, что этот шум был лишь пустой угрозой, к тому же преходящей, Кордера, завидя поезд, медленно вставала, поднимала голову и в упор смотрела на грозное чудовище. Потом она уже не вставала, а только провожала его недоверчивым, недружелюбным взглядом, а там и вовсе перестала обращать на него внимание. На Пинина и Росу появление поезда произвело совсем иное впечатление, и оно не так скоро изгладилось из их памяти. Вначале ими овладело какое-то неистовое веселье, восторженное ликование, правда, не без примеси суеверного страха. Дети кричали, прыгали, бегали, кувыркались. Затем поезд стал для них мирным и приятным развлечением, игрой, возобновлявшейся по нескольку раз в день. Прошло немало времени, а дети все еще испытывали приятное волнение при виде проносящейся в стремительном вихре стальной змеи, у которой в утробе было столько шума и столько незнакомых, чужих людей. 

Но телеграфный столб, железная дорога — все это не играло большой роли в жизни наших друзей. Эти мимолетные происшествия тонули в океане безлюдья, окружавшем луг Сомонте. На десятки верст кругом не увидишь человеческого жилья; шум далекого мира вторгался в эту глушь, лишь когда проходил поезд. 

Тихие, погожие утра, залитые ласковыми лучами солнца, дети и Кордера проводили на лугу под немолчный стрекот кузнечиков. В полдень они шли домой, а потом снова коротали на лугу долгие летние вечера, полные сладостной печали и одиночества. И наконец наступала ночь, она приходила в сопровождении луны — этого немого свидетеля, безразлично взиравшего 

II 

с высоты. Далеко в небе плыли причудливые облака, тени от деревьев и валунов ложились на склоны холмов и оврагов, смолкали птицы, в темной синеве загорались первые звезды, и близнецы Пинин и Роса, дети Антона Чинты, охваченные мечтательной истомой величественной и суровой природы, часами безмолвствовали, отдыхая от дневных игр, не очень, впрочем, шумных, подле Кордеры, которая лишь изредка нарушала священную тишину вечера легким позвякиванием ленивого колокольчика.