Я был настолько взволнован всем этим, что напрасно пытался успокоиться, обдумывая развязку этой запутанной истории. Напротив, я все больше запутывался, а образ бедной графини не покидал моих мыслей. Я вглядывался во все лица, появлявшиеся в омнибусе, надеясь увидеть в них хоть что-нибудь, что помогло бы мне разгадать загадку. Я испытывал ужасное умственное перевозбуждение, и, несомненно, мое внутреннее смятение отражалось у меня на лице, потому что все смотрели на меня, как на диковинку. 

VII 

Однако впереди меня ожидало происшествие, которое должно было еще больше заморочить мне голову во время этого рокового путешествия. Когда мы проезжали по улице Алкала, вошли кабальеро с дамой и сели рядом со мной. Похоже было, что человек этот находился под сильным впечатлением от чего-то только что увиденного, и мне даже показалось, что он подносил платок к глазам, чтобы вытереть невидимые слезы, которые наверняка текли под зелеными стеклами его огромных солнцезащитных очков, 

Немного погодя он тихо сказал своей спутнице, вероятно, жене: 

— Ну так вот, подозревают отравление, можешь не сомневаться. Мне это только что сказал дон Матео. Несчастная женщина! 

— Какой ужас! Я тоже подумала об этом,— ответила его супруга.— Чего еще ждать от таких злодеев? 

Клянусь, я камня на камне не оставлю, пока не докопаюсь до истины. 

Я выслушал все это, затаив дыхание, и тихо произнес: 

— Да, сеньор, это отравление. Мне это совершенно ясно. 

— Как? И вы знаете? Вы были с ней знакомы? — живо спросил господин в очках, оборачиваясь ко мне. 

— Да, сеньор, и я не сомневаюсь, что смерть была насильственной, как бы ни пытались нас убедить, что она скончалась от несварения желудка. 

— То же самое говорю и я. Какая замечательная женщина! Но откуда вы знаете?.. 

— Знаю, знаю,— ответил я, очень довольный тем, что он не принимает меня за сумасшедшего. 

— Значит, вы не откажетесь дать показания в суде, потому что уже начато следствие. 

— Буду только рад. Чтобы наказать этих негодяев, я дам показания, непременно дам, сеньор. 

Мое умопомрачение дошло до такой крайности, что я полностью поверил в реальность этой истории, наполовину увиденной во сне, наполовину прочитанной. 

— Так вот, сеньор, нужно раскрыть эту тайну, и преступники должны быть наказаны. Я дам показания. Ей подсыпали яду в чашку с чаем, так же, как и молодому кабальеро. 

— Ты только послушай, Петрония,— сказал господин в очках жене,— в чашку с чаем. 

— Да, я потрясена,— ответила сеньора.— На что только не способны эти злодеи! 

— Так-то вот, в чашку с чаем. 

— Графиня играла на рояле... 

— Какая графиня? — спросил мужчина, перебивая меня. 

— Графиня, которую отравили. 

— Но ни о какой графине не было речи. 

— А, так вы тоже заодно с теми, кто скрывает правду. I 

— Помилуйте, какая графиня, какая герцогиня, речь шла всего-навсего о нашей прачке, жене стрелочника с Северного вокзала. 

— Прачка, вот как,— сказал я с издевкой.— Не хотите ли вы, чтобы я поверил, будто это и в самом деле была прачка. 

Кабальеро и его жена насмешливо посмотрели на меня, а потом стали тихонько шептаться между собой. Сеньора взглянула на меня с таким выражением, словно я был пьян. Я стерпел столь обидное оскорбление и промолчал, глубоко презирая, как и подобает людям великодушным, столь непочтительное подозрение. Моя тревога все возрастала, графиня ни на секунду не шла у меня из головы, и я так стремился узнать все о ее ужасной кончине, словно это не было лишь плодом моего разгоряченного воображения под впечатлением сновидений и подслушанных разговоров. Наконец, чтобы вам стало понятно, до какого предела дошло мое умопомрачение, я расскажу последний эпизод этой поездки о том, как нелепо я положил конец жестокой схватке моего больного рассудка с полчищем призраков. 

Омнибус выезжал на улицу Серрано, когда я посмотрел в окно и при скудном свете уличных фонарей увидел проходящего мимо человека. От неожиданности я вскрикнул и, не помня себя, завопил: 

— Вот он, вот он, злодей Мударра, главный виновник стольких подлостей. 

Я велел остановить омнибус и вышел, вернее, бросился к двери, спотыкаясь о ноги пассажиров,- выскочил на улицу и побежал вслед за этим человеком, крича: 

— Держи его, держи его, это убийца! Вообразите себе, какой эффект произвели эти крики 

в тихом и спокойном квартале. Этого типа, того самого, что я видел днем в омнибусе, схватили. Я не переставал кричать: 

— Это он приготовил яд для графини, это он убил графиню! 

Наступил момент неописуемого смятения. Он заявил, что я сумасшедший, но как бы там ни было, нас обоих доставили в полицейский участок. Там я полностью перестал понимать, что происходит. Я совсем не помню, как провел ночь в камере, куда меня посадили. Самое живое воспоминание, которое я вынес из столь необычного происшествия,— зто пробуждение от глубокого оцепенения, в которое я впал, настоящего умопомрачения, вызванного помутнением рассудка, которое наука изучает весьма тщательно и считает симптомом явного помешательства. 

Происшествие, по всей видимости, не имело последствий, поскольку ненавистный персонаж, которого я окрестил Мударрой, оказался честным торговцем бакалейными товарами,' и он никогда никакой графини не отравлял. Но я, однако, еще долгое время упорствовал в своем заблуждении и то и дело восклицал: 

— Несчастная графиня! Что бы там ни говорили, а я буду стоять на своем. Ничто не заставит меня поверить, что жизнь твою оборвала не рука разъяренного мужа... 

Понадобилось несколько месяцев, чтобы призраки, помутившие мой рассудок, вернулись в свою скрытую ото всех обитель, из которой они вырвались, и мой разум вновь обрел свою былую ясность. Я теперь смеюсь всякий раз, когда вспоминаю это путешествие, а все сочувствие, которое прежде вызывала у меня воображаемая жертва, отдано теперь кому бы вы думали? Моей спутнице в этом печальном путешествии, раздражительной англичанке, которой я вывихнул ногу, когда сломя голову бросился вон из омнибуса, чтобы догнать предполагаемого дворецкого.